Не ожидая ответа, он представил Елизавету Николаевну своей супруге и предложил всем зайти в квартиру.
— А этим временем я проведу к испытаниям молодых спартанцев, — сказал директор, опять не улыбаясь, но не сердито и не грубо. Одной рукой он взял за шиворот Павлика, другою — Стася и повел их, вернее, понес, как котят, вверх по лестнице. Не посмел Павлик обернуться на оставшуюся внизу маму. Затаив дыхание, шел он по коридору, стараясь равняться с директорскими ногами. Кривой нос директора два раза склонился к нему, точно собираясь клюнуть, тяжелая рука лежала на Павликовом воротнике. На подоконнике, на площадке второго этажа, в уголке, заметил Павел медный колокольчик. Директор высвободил руку, провел пальцем по раме, оставив на стекле полосу, покачал головою, хотел обтереть палец сначала о себя, потом о спину Павлика, не отер, и подвел детей к просторной комнате во втором этаже.
— Вот вам и экзамены, — угрюмо буркнул он.
Блистала широкая дверь стеклянными квадратами. В комнате было очень светло от зеркал, икон и портретов генералов. За зеленым столом сидел священник законоучитель и еще несколько человек в вицмундирах.
— Уважаемые, вот еще новички, в первый класс оба, — проговорил директор и, слегка толкнув обоих мальчиков в спины, сейчас же вышел.
Седой беззубый батюшка начал причесываться громадной щеткой и уныло вытянул шею с синими жилами.
— Подходите, мальцы, определим ваши познания, — вздыхающим голосом сказал он. Экзаменаторы двинулись, словно зашипели.
Помутнело и потемнело в глазах Павлика.
4Мало помнит он, как и в чем их со Стасем экзаменовали.
Сначала батюшка заставил их прочесть подходящие случаю молитвы и остался обоими доволен. Потом оба мальчика что-то писали, решали и высчитывали; затем над раскрасневшимся Павликом склонилось старое, морщинистое, угрюмое лицо с острыми клиньями зубов. Как клочья седой выцветшей шерсти висела у шеи борода.
— Третья часть шестидесяти сколько? — спросил учитель.
Растерянный Павлик не знал и мигал глазами от смущения.
— Не двадцать ли? — осведомился преподаватель, страшно щуря глаза.
— Да, двадцать, — согласился Павлик извиняющимся голосом.
Еще прошло сколько-то времени. В дымном тумане колыхались перед Павликом лбы, щеки и носы учителей.
— Я видел Мишу, — сказал еще кто-то хитрым, беззубым голосом. — А если употребить частицу «не», как сказать»: я не видел?..
— Я не видел Мишу, — очень спокойно ответил Павел, а учитель покачал головой.
— Вот и соврал, неверно: я не видел Миши… — подстерег его злой, смеющийся голосок.
Павлик обиделся: как это «соврал»? Он никогда не врал; он не знал или ошибся, но он не врет.
Снова заговорил священник.
— Какая была при Моисее самая суровая кара египтянам?
Стасик замялся и задергал губами; Павлик же знал историю хорошо и поспешил ответить:
— Самая суровая кара — истребление первенцов!
Законоучитель укоризненно покачал головой.
— Не первенцов, а первенцев, не истребление, а умерщвление, и не кара, а кара: кора бывает только на дереве, — недовольно проговорил он.
На глазах у Павлика выступили слезы: он сказал верно, а столько ошибок. Но в этот момент появилась в комнате фигура директора, и все преподаватели снова встали.
— Несомненно, оба выдержали удовлетворительно? — веско спросил он учителей, блеснув синими стеклами. — Я знаю, они подготовлены хорошо, и один сын Петра Алексеевича, а другого губернатор помещает на свой счет в пансион.
— Да, подготовлены весьма удовлетворительно, — ответил за всех законоучитель и вновь начал причесываться.
— Теперь идите к матерям и объявите радостное известие, — сказал директор и вновь удалился, сутулый, строгий, неулыбающийся, пугающий очками.
В коридоре внизу дожидались сыновей Елизавета Николаевна и тетя Фима.
— Мама, мама! Мы оба выдержали! — закричал Павлик, бросаясь к матери.
И сейчас же за его спиною прогудел негромкий и несердитый, но безмерно устрашающий голос:
— В гимназии кричать нельзя.
Обернулся в трепете Павел: за его спиною стояло неулыбающееся лицо вездесущего директора.
Кратко поздравив матерей с принятием их сыновей в гимназию, он поклонился и прошел к себе.
— А завтра и в пансион, — сказал Елизавете Николаевне Терентий Яковлевич. — Распоряжение уж сделано — ох, ножки мои и жилочки — все в порядке.
Поблагодарили. Счастливо улыбаясь, вывела мама Павлика из двери. Ослепительное солнце сверкнуло и обожгло. Как сумрачно было в гимназии!
— Это вот дай швейцару, — шепнула Павлу мать.