Павлик принял от нее рубль, подошел к швейцару и сказал вежливо:
— А это, пожалуйста, вы возьмите от мамы.
Чтобы вышло лучше, передавая деньги, он крепко пожал солдату руку.
И тетя Фима и Стасик рассмеялись.
— Так не делают! — сказал Павлу Стасик. — Швейцарам руку не подают.
— Сегодня вечером к нам обедать, черноглазенький, — сказала тетя Фима, усаживаясь со Стасем в красивую пролетку.
Они быстро покатили по улицам, а Павлик с мамой пошли пешком. Опять в голове пронеслась мысль: «Зачем это — одни богатые, а у других нет денег?»
5Павлик сидел на диване в номере и смотрел на мамины часы. Было половина пятого; через полчаса следовало идти в пансион, а вечером мама совсем уедет, в деревню, до Рождества. Бледная сидела мама. Осенний дождь хлестал в окно. Может быть, оттого, что было сумрачно, не пыталась мама сдерживать своей боли и грусти, своих горьких слез. И раньше она оставляла Павлика, но оставляла у родных, а теперь — пансион. Теперь этот маленький, тоненький, как тростиночка, будет жить среди чужих, в холодном казенном доме.
Старался быть мужчиною Павел. Именно то, что мама плакала, побуждало его быть твердым. Ведь еще раньше сказал он ей в утешение словами любимой книги: «Не навек же мы расстаемся, дорогая!» А теперь ему почти одиннадцать, он гимназист. Разве этакому можно плакать? Он должен свою маму, эту единую у него, единственную мамочку от всех бед охранять. Он мужчина.
И подошел мужчина и в желании успокоить мать погладил ее волосы своей смуглой ручкой. Он думал, совсем успокоится мама, но раздался из груди ее от этого прикосновения крик, точно сердце вдруг иглой пронзили.
— О-о-о! — крикнула мама во весь голос, и Павел в страхе отшатнулся.
— За что же, за что же?.. — шептала она беспомощно, перемежая стоны кашлем, а Павлик, не зная, что делать, бегал по номеру с бутылочкой молока, искал воды в графине.
Уже разбилась в углу молочная бутылочка и лежал на полу треснутым наконец нашедшийся стакан, как начала мама смеяться, с плачущими глазами, а потом разом стихла, лицо ее стало ровным.
— Милый, маленький голубенок мой!
Попытался спросить ее Павлик: «Зачем ты смеешься?» — и остановила его мама:
— Не говори, будем молчать.
Она взяла его руку и спрятала ее у себя на груди, под сердцем, и некоторое время они оба сидели так, молча; потом стала Елизавета Николаевна дышать на эту маленькую смуглую руку, покрывая поцелуями ее.
Старый повар Александр вошел в комнату. Пушистая борода его подмокла. Лицо было острое, как топор.
— Пора отправляться, — сурово сказал он и выстрелил глазами.
То, что вошел чужой — все-таки чужой, хотя и давно ведомый, — пришибло в сердце горечь. Стыдно было при нем очень волноваться, притом были у него такие строгие сверкающие глаза.
— Ведь я с Александром пойду в пансион, мамочка? — спросил Павел. — Он меня доведет, уж половина шестого, и дождик; а самой тебе нельзя.
— Нет, и я, я тоже пойду, тоже! — вновь заговорила Елизавета Николаевна и растерянно поднялась. Руки ее дрожали, перечеркнулся лоб складкой боли, но она взглянула в лицо Александра и смолкла.
— Будете кашлять, простудитесь и умрете, — кратко и выразительно сказал древний повар. В груди его что-то угрожающе прошипело.
Подчинилась мама. Отошла к окну, стала собирать коробочки и узелки с пирожками.
— Мама, пора же, я опоздаю! — сказал еще Павлик.
— Да, иди.
Губы ее шептали беззвучно, руки не выпускали его. Пальцы были бескровны и дрожали. Смотрел Павел на эти пальцы. Совсем как льдинки были они.
— Закутай его хорошенько шалью. Очень холодно, Александр!
На груди Павла блеснули форменные гимназические пуговицы пальто. Сегодня утром они были в пансионе, представлялись воспитателю, и теперь Павлик был уже во всем казенном. Родное платьице его уложила, как святыню, мама в свой чемодан.
Когда надел Павел фуражку с веточками, фуражку настоящего гимназиста, — еще более почувствовал он себя взрослым и даже почему-то чужим.
— Так до свидания, милая мамочка, я буду тебе писать…
Мать стояла перед ним окаменевшая и все не сводила с него взгляда.
— Э-э! — грубо прокричал Александр. Борода его теперь ощетинилась, точно стала дыбом. — Сами же придумали это ученье — чего тут… того…
— Ну, идите… — чуть слышно сказала мать.
Как раз в это время в окно забили мутные струи, и Павлик воспользовался шумом, чтобы уйти.
За ним по коридору гостиницы шел с пакетами, свертками и шалью седобородый Александр.
Они дошли уже до выходной двери, как за ними раздался едва слышный, улетающий шепот: