Полуфинал. Даниил Воронов. Первая ракетка мира. Счет 6:4, 3:6, 7:6. Тай-брейк 5:4 — его подача — двойная ошибка. Мяч ушел в аут на полсантиметра, он видел след от него на грунте, белую полоску, как шрам.
Он все еще чувствовал этот запах корта — пыль, разрыхленная земля, пот, смешанный с кремом от загара. Даже после двух ледяных душей, даже после того, как натянул свежую футболку. Запах поражения не смывается.
Третий час ночи. Отель гудел вентиляцией, где-то капала вода, но на пятом этаже было тихо, как в склепе. Мирко лежал на кровати. Подушка пахла чужим кондиционером — сладковатым, приторным. Он ненавидел этот запах. Он ненавидел все.
Он встал, натянул спортивные штаны и толстовку. Ткань скользнула по горячей коже. Кроссовки он надевать не стал: ноги хотели чувствовать пол.
Босиком он вышел в коридор. Ковролин был мягким, ворсистым, почти бесшумно поглощал шаги. Лампы бра светили вполнакала, разливая по стенам тусклые желтые пятна. Лифт он вызывать не стал — пошел по лестнице. Бетонные ступени холодили пятки, перила были металлическими, гладкими, и на них оседала пыль.
Тренажёрный зал находился на минус первом этаже — узкая дверь без окон, табличка «Fitness Center 24/7», алюминиевая ручка, холодная на ощупь. За порогом ударил запах старого, засохшего пота, смешанный с дезинфектором. Тишину нарушало только низкое, басовитое гудение вентиляции над головой.
В углу висела кожаная груша, потрёпанная, с потёртостями. Он подошёл, взял со стойки бинты. Намотал на левую руку, потом на правую — пальцы помнили это движение сотни раз: натяжение, узел, проверка, не перетянул ли. Ударил костяшками о грушу — глухой удар отдался в запястье.
Раз, два, три.
В такт ее шагам.
Она вошла не слышно — только краем глаза уловил движение в дверях. Босиком, как и он. В серых штанах и серой футболке, которая была слишком велика для нее и болталась на плечах, не скрывая черный топ. Волосы растрепаны, пепельные пряди падают на лицо. Она не смотрела на него. Просто прошла к беговой дорожке.
Раздался электрический писк, потом ремень пошел. Она побежала — сначала медленно, потом быстрее. Ступни шлепали по резине, глухо, ровно.
Мирко бил грушу. Каждый удар — не гнев, не ярость. Счет. Один — ее удар мячом в его солнечное сплетение в первый день. Два — ее веснушки на пресс-конференции. Три — ее шепот в ресторане: «Это было намеренно». Четыре — ее губы в раздевалке, вкус крови.
Она бежала. Он бил.
В зале застоялся жар. Его собственный — со спины стекает капля пота, щекочет позвоночник. Ее — от беговой дорожки тянет теплом, влагой. Он чувствует ее запах. Шампунь — дешевый, яблочный, из тех, что продаются в дьюти-фри. И под ним — ее кожа, соленая, терпкая, как после долгой тренировки.
Он остановился.
— Зачем ты приходила?
Голос вышел хриплым, чужим — словно он не говорил несколько дней. Она не сбавила скорость.
— Куда?
— На мой матч. Четвертьфинал. Ты была на трибуне.
— Я не была.
— Врешь.
Она выключила дорожку. Ремень замер, запищал. Тишина — только гул вентиляции. Мирко чувствовал, как в груди поднимается глухая, тягучая злость. Не на нее — на себя. На то, что ему не все равно.
— Я смотрела матч Воронова, — сказала она, повернувшись к нему спиной. — Он играл на соседнем корте.
— Вранье. Я видел твои веснушки. Они горят даже под кепкой.
Арина медленно повернулась. Бледное лицо, тени под глазами, искусанные губы. Веснушки — да, горят. Золото на переносице, на скулах. Глаза серо-голубые, злые.
— Я смотрела, как ты проигрываешь сегодня, — сказала она, чеканя каждое слово. — Хотела запомнить твое лицо. Для коллекции.
— Наслаждалась? — спросил он, чувствуя, как ударная волна ее слов бьет под дых сильнее, чем ее первый мяч.
— Очень.
— Тогда почему ты не улыбалась?
Она спрыгнула с дорожки. Шаг к нему — резина скрипнула. Он не отступил. Внутри шевельнулось что-то горячее, почти надежда.
— А ты почему смотрел на трибуны, а не на мяч?
— Я не смотрел.
— Врешь. Я видела твои глаза. Ты искал меня. Ты всегда ищешь.
Она ударила кулаком в грудь. Не больно, но он сделал шаг назад — не от удара, от ее правоты.
— Ты слишком много о себе думаешь, Соколова.
— А ты слишком много проигрываешь, Петрович.
Она развернулась, пошла к выходу. Мелькнул браслет, лодыжка, пятка. Он догнал в два шага, схватил за локоть. Кожа под пальцами горячая, влажная. Она дернулась.
— Пусти.
— Нет.
— Руки убрал.
— Ты смотрела на меня в четвертьфинале. В полуфинале — нет. Почему?
— Потому что ты играл как дерьмо. Смотреть было не на что.