«Если бы ты не дрожал, — сказал он себе. — Если бы не боялся».
Он не боялся Воронова. Он боялся себя. Своей слабости в решающий момент. Своей привычки проигрывать, когда надо выигрывать.
Телефон пиликнул. Сообщение от Милицы: «Слышала, мы играем вместе в миксте. Не позорь нас, Петрович».
Он не ответил. Сжал телефон в пальцах, чувствуя, как нагревается пластик.
За день до отлета в Монте-Карло он пришел на могилу отца. Старое кладбище на окраине Белграда, где вместо асфальта — утоптанная земля и редкие плиты. Пахло увядшими цветами, сыростью и чужим ладаном. Ветер шевелил сухую траву, качал ленточки на венках.
Мирко стоял, сжимая в руке сигарету, которую не курил. Просто держал, потому что отец курил, и запах табака напоминал о нем. Фотография на памятнике выцвела, но глаза отца — темные, серьезные — смотрели так же, как при жизни: в упор, не мигая.
— Привет, — сказал он. — Я опять еду на турнир. Опять буду играть с Вороновым. Опять буду бороться за первое место. Ты всегда говорил, что я стану чемпионом. Что добьюсь. А я все второй.
Глава 1. Монте-Карло. Прицел
Монте-Карло в апреле пахнет деньгами, морем и потом. Последний запах — самый стойкий.
Арина Соколова вышла на корт ровно в 9:47, хотя Артем Веневский назначил тренировку на 9:30. Она опоздала на семнадцать минут — заплела хвост, потом переплела, потом не могла найти правую кроссовку, хотя та лежала на видном месте. Идиотка. Артем будет орать.
Он и орал.
— Ты часы видела, Соколова? Или у нас теннис по московскому времени?
— Трафик, — соврала Арина, вытаскивая ракетку из чехла.
— Трафик в Монте-Карло в девять утра? Ты пешком шла из отеля?
Она не ответила. Потому что правда была хуже: она не спала. Смотрела в потолок до четырех, прокручивая вчерашний разговор с матерью. «Ты сто двенадцатая, Арина. Сто двенадцатая. В твоем возрасте Шарапова уже выигрывала Уимблдон». Мать не кричала. Она говорила ровным, ледяным тоном, от которого хотелось залезть под одеяло и не вылезать никогда.
Но Арина не залезла. Она пришла на корт.
— Максим, начинай разминку, — бросил Артем.
Максим — ее спарринг-партнер, долговязый парень с вечно обветренными губами, вышел на другую половину корта. Он хороший малый. Бездарный, но хороший. Бьет ровно, предсказуемо, как тренажер. Артем держит его как подопытного кролика.
— С тобой все в порядке? — тихо спросил Максим, пока Артем отвернулся.
— В полном, — отрезала Арина.
Максим пожал плечами и подал.
Они работали полчаса. Арина гоняла форхенд, бэкхенд, свечи, укороченные. Артем стоял сбоку, в черной поло, скрестив руки на груди. Каждые три минуты он останавливал:
— Плечи распрями, ты не ракета. — Замах короче, тебе не пять лет. — Ногами работай, черепаха.
Арина стискивала зубы. Она знала, что он прав. Но от его голоса хотелось бросить ракетку и уйти под трибуны, где есть тень и никого нет.
Рядом, через сетку, на соседнем корте, уже шумели.
Мирко Петрович, вторая ракетка мира, вышел на разминку с явным опозданием против своего графика. Но он — вторая ракетка, ему можно. Арина бросила взгляд влево, пока Максим подбирал мячи.
Мирко был без футболки. Загорелый, длинный, с рельефными мышцами, которые двигались под кожей, как отдельные механизмы. Он крутил ракетку в руке, переговаривался со своим тренером — старым, сутулым Драганом.
— Не отвлекайся, — гаркнул Артем.
— Я и не отвлекаюсь, — соврала Арина.
Она замахнулась и ударила по мячу с такой силой, что Максим даже не пошевелился — мяч пролетел мимо него, ударился в заднюю стенку и отскочил в сторону трибун.
— Перерыв пять минут, — сказал Артем. — И попей воды, у тебя взгляд бешеный.
Арина отошла к сумке, вытащила бутылку. Пить не хотелось. Хотелось вцепиться в кого-нибудь зубами. Или, наоборот, чтобы кто-то вцепился в нее.
Она не понимала этого чувства. В теннисе все понятно: мяч, корт, счет. А тут — какая-то дрожь в животе, когда смотришь на серба, который разминается в двадцати метрах.
Мирко тем временем начал разминочную партию со своим спаррингом — коренастым парнем в синей бандане. Арина заметила, как он двигается: мягко, вкрадчиво, как большая кошка перед прыжком. Его удары звучали иначе — глубже, тяжелее. Пластик ее ракетки против китового уса его — небо и земля.