— Да. Заявка подана. Ждем подтверждения.
Зал оживился. Фотографы защелкали чаще. Это была новость, даже важнее, чем фото.
— Мирко, вы подтверждаете? — спросил француз.
Мирко наклонился к своему микрофону.
— Подтверждаю. Я часто играл в миксте с разными партнерами. Сейчас хочу попробовать с Ариной. У нее хороший прием, у меня — подача. Думаю, это может быть эффективно.
— И никаких других причин?
— А какие еще могут быть причины? — Мирко изогнул бровь. — Это теннис.
Он говорил спокойно, но Арина чувствовала, как напряжены его плечи под тканью поло. Он врал лучше — спокойнее, увереннее. Ей было до него далеко. И она знала, что ложь эта — во благо.
Вопрос от британца:
— Но вы же понимаете, что ваш роман — если он есть — отвлекает вас обоих от турнира? Федерация тенниса может наложить санкции.
— Какие санкции? — Арина почувствовала, как голос ее стал резким. — За то, что я общаюсь с коллегой?
— За то, что вы спите с соперником, — бросил кто-то из третьего ряда, женщина с крупной камерой.
Арина вскочила. Стул отъехал, ножки скрипнули.
— Это не ваше дело!
В зале повисла тишина. Она услышала собственный голос — слишком громкий, сорвавшийся. И поняла: перебор. Но отступать было поздно.
Глава 24. Париж. Поражение и последний танец
Часть 1. Четвертьфинал (от лица Арины)
Корт Suzanne Lenglen гудел. Трибуны были полны, флаги Франции и России мелькали в толпе, и запах попкорна смешивался с запахом грунта и разгоряченных тел. Арина стояла на задней линии, тяжело дыша, чувствуя, как пот стекает по позвоночнику, как липнет футболка к животу. Ракетка в руке стала тяжелой — каждый замах давался через «не могу».
Счет был 4:6, 6:3, 3:5. Соперница — американка, двадцатая ракетка мира, — подавала на матч. Она была высокой, мощной, с идеальной подачей и холодными голубыми глазами, которые не выражали ничего, кроме жажды победы.
Арина посмотрела на табло. Еще один гейм — и все. Она вылетит.
«Не сейчас», — сказала она себе. Но ноги не слушались.
Первая подача соперницы — эйс. Арина даже не шелохнулась, только проводила мяч взглядом. 0:15.
Вторая — в аут. Арина закусила губу.
Третья — подала в корпус. Арина приняла, отбила в угол, но мяч ушел в аут. 0:30.
— Давай! — крикнул Артем с трибуны. Его голос прорвался сквозь гул толпы, но звучал далеко, как сквозь вату.
Арина стиснула ракетку. Костяшки побелели.
Четвертая подача — снова в корпус. Арина отбила, завязался розыгрыш, длинный, изматывающий. Они гоняли мяч от угла к углу, скользили по грунту, поднимая облачка белой пыли. Арина чувствовала, как горят легкие, как пульс отдается в висках.
Соперница ударила свечой — мяч взлетел высоко, медленно понесся вниз. Арина отбежала, ударила с лета — в сетку.
0:40. Тройной матч-пойнт.
Арина выпрямилась, вытерла лицо полотенцем. В голове гудело, но она заставила себя не думать о поражении. Только о мяче.
Соперница подала снова. Мяч летел низко, резко. Арина приняла — плохо, мяч отскочил коротко. Американка выбежала к сетке, ударила в угол. Арина бросилась, скользнула, колено коснулось горячего грунта. Отбила — как попало. Мяч упал за линией.
Конец.
Судья объявил счет, но Арина не слышала. Она стояла на коленях, опустив голову. Грунт пах пылью и железом. Где-то аплодировали, где-то свистели.
Она поднялась, подошла к сетке. Пожала руку сопернице. Та что-то сказала — не разобрала. Арина кивнула и пошла к скамейке.
В раздевалке она села на скамейку, закрыла лицо руками. Плечи дрожали. В дверь постучали.
— Войдите, — сказала она, думая, что это Артем.
Вошел Мирко. В тренировочной футболке, с сумкой через плечо. От него пахло солнцем и потом — он только что вернулся с тренировки.
— Ты не должен был сюда приходить, — сказала она.
— Я знаю. Но я здесь.
Он сел рядом, обнял. Она прижалась, уткнулась лицом в его плечо. Ткань была влажной, пахла мятой.
— Я проиграла.
— Ты играла хорошо. Она была сильнее сегодня.
— Я хотела дойти хотя бы до полуфинала.
— У тебя еще будет много турниров, — он провел рукой по ее спине, успокаивающе.
— У нас сегодня вечером микст.
— Я помню.
Она закрыла глаза на секунду, потом открыла и выдохнула. Он поцеловал ее в макушку.
— Вставай. У нас еще несколько часов до микста.
— Я устала, — голос был глухим, почти безразличным.
— Я тоже.
Она не отвела взгляда. Смотрела на него исподлобья, словно проверяя, не шутит ли он. Но его лицо было серьезным. Она подняла голову, посмотрела в его глаза. Серо-зеленые, усталые, но теплые.