И вдруг что-то сжалось в груди. Не боль — воспоминание. Желтый мяч, летящий в него. Ее рука, замершая после удара. Тот испуг в ее глазах, который сменился вызовом. Тогда она не извинилась. И сейчас не извинится. И это, черт возьми, нравилось ему.
Мирко смотрел на ее макушку, на торчащие пряди, на изгиб шеи, на ключицы, проступающие сквозь вырез футболки. Она пахла яблочным шампунем, потом, бессонницей. И чем-то горьким — возможно, кофе.
Она подняла голову. Глаза серо-голубые, красные, с темными кругами. Веснушки на скулах — даже в полутьме золотые крапинки. Губы сухие, потрескавшиеся. Она выглядела уставшей. И красивой. Черт бы ее побрал.
— Ты чего здесь? — спросила она. Голос хриплый, будто не говорила несколько часов.
— Вода, — ответил он. Голос тоже сел, непривычный. — А ты?
— Тоже.
Она не пошевелилась.
— Иди в номер. Не сиди здесь.
— Не надо меня жалеть.
— Я не жалею. Просто ненавижу, когда перед глазами торчат неудачники.
Она вскинулась. Встала.
— Неудачник — это ты, Петрович. Три двойные ошибки подряд. Я смотрела. Позор, голос дрогнул, но она не отвела взгляда.
Он шагнул к ней. Вплотную. Он был выше ее на голову.
Их разделяло теперь не расстояние — только ее запрокинутое лицо и его наклоненное. Она смотрела снизу вверх, и это была не поза проигравшего — это был вызов. Голова откинута назад, шея открыта, ключицы видны из выреза футболки. Он чувствовал ее дыхание на своей груди — горячее, рваное, с привкусом горькой бессонницы. Тень упала на нее, накрыла плечи, лицо, закрыла от света бра. Она не отступила. Только сжала кулаки, и он видел, как побелели костяшки.
Воздух между ними стал плотным, как перед грозой. Он мог коснуться ее, просто протянув руку. Мог отстраниться, сделав шаг назад. Но не сделал ни того, ни другого. Просто стоял, смотрел сверху вниз и ждал. Что она сделает? Ударит? Отвернется? Или…
Она не отвела глаз.
— Зубы почисти, Соколова. Твоя победа над Милицей не состоялась, потому что ее и не было.
— Я выиграла сет.
— Ты проиграла матч. Будешь плакать у автомата, жалеть себя?
— А ты? — она ткнула пальцем ему в грудь. — Тоже хорош. Ноешь, как побитая собака.
— Я проиграл лучшему. А ты — девчонке, которая дерется грязно.
Красные пятна выступили на ее щеках. Он видел, как пульсирует жилка на шее, как сжимаются кулаки.
— Ты всегда такой противный? — спросила она, и в голосе прозвучало не только раздражение — что-то еще, чего он не мог понять.
Мирко смотрел на нее. Глаза блестели в полутьме, веснушки горели. Она была красивой в этой злости. Опасной. Живой. Он чувствовал, как собственная злость уходит куда-то вниз, в живот, превращаясь в другое, более темное и тянущее чувство.
— Только с теми, кто мне не нравится, — сказал он, но голос вышел хриплым, менее уверенным, чем хотелось бы.
— Не нравится — не смотри.
— Ты первая начала смотреть.
— Врешь.
— На пресс-конференции ты не могла глаз оторвать от двери. Ждала, когда я войду.
Он положил ладонь на ее кулак — горячий, сбитые костяшки. Она дернулась, но он не отпустил.
— Я видел. И ты сейчас врешь.
— Пусти.
— Скажи правду.
— Какую?
— Что ты тоже не спишь из-за меня.
— Ты мне никто.
Голос дрогнул. Она сама это услышала и ненавидела себя за то.
Мирко почувствовал, как ее пальцы ослабли в его ладони. Уже не вырывались. Она замерла, ожидая удара — может быть, словесного, может быть, другого. Но он не двинулся.
«Никто», — повторил он про себя. Это слово кольнуло под ребрами, острее, чем ее кулак. Он ждал, что она скажет что-то еще, но она молчала. Только дыхание сбивалось, и пульс на запястье стучал часто, как у загнанной птицы.
Он сжал ее кулак чуть сильнее — не больно, а так, чтобы не отпускать.
— Тогда чего ты здесь? Автомат далеко, — сказал он тихо. Но теперь в его голосе не было злости. Только усталость. — Номер близко. Ты могла остаться в номере и пить из крана.
— Пошел ты.
— Уже посылали. Всю карьеру.
Он отпустил ее руку. Взял за подбородок — резко, не спрашивая. Пальцы обхватили челюсть. Кожа горячая, влажная. Она замерла. Перестала дышать. Губы приоткрылись.
— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.
Она смотрела. В упор. Зрачки расширены, дыхание сбитое. Ее грудь касалась его груди. Сердце колотилось — не поймешь, его или ее.
— Знаешь, что я понял сегодня? — сказал он, не отпуская ее лица. — Мы оба будем проигрывать. Ты — Милице, я — Воронову. И ни черта не изменится, пока мы сами не выучимся ненавидеть не соперников, а свою слабость.