Саша склоняет голову и упирается руками в край кровати. Я стискиваю зубы от боли, которую мне дарит очередная схватка.
— Выбрось это из головы.
— Саша…
— Нет! — он ударяет ладонями по кровати, свирепо глядя на меня. — Прекрати, Уна! Это ты не выполнила свой долг. Не надо было работать вместе с Неро Верди, не говоря уже о том, чтобы спать с ним. В том, что с тобой происходит, виновата ты сама, — его светлые брови сходятся на переносице.
Я с трудом сдерживаю слезы. Он был моей последней надеждой. Моей единственной надеждой. Кажется, для меня все потеряно. Сестра под замком. Из ребенка сделают солдата. Брат меня ненавидит. И Неро… Я принесла его в жертву, надеясь, что Саша сделает это для меня. Неро всегда говорил, что Николаю не удалось сломить мой дух, но сейчас, когда тело мое освобождается от ребенка, я понимаю, что скоро стану еще более одинокой, чем была когда-то.
Разве лучше любить и потерять, чем вообще никогда не любить? Думаю, было бы лучше, если бы я никогда не встречалась с Неро, никогда не находила Анну, потому что душевная боль намного сильнее физической.
— Понятно, — я отвожу от него взгляд и пристально смотрю в потолок. Саша не уходит, но я не обращаю на него внимания, даже когда в течение нескольких следующих часов боль стократно усиливается. Когда же она становится совсем нестерпимой, дверь открывается. Входит мужчина в белом халате, и с ним две женщины в медицинских костюмах. Следом появляется Николай и медленно направляется в мою сторону. Отвязав лодыжки, они сгибают мои ноги в коленях и раздвигают их. Мне слишком больно, чтобы обращать внимание на то, что они делают и с какой целью таращатся мне между ног.
Николай гладит меня по волосам, на его губах играет легкая улыбка.
— Знаешь, говорят, что роды – это самая сильная боль, которую только может испытать человек.
Очередная схватка, и я бьюсь в конвульсиях, пытаясь вырваться из ремней и борясь с желанием закричать.
— Помнишь, чему я тебя учил, голубка?
Я не отвечаю.
— Я учил тебя, что боль только в твоей голове. Поэтому обезболивающих не будет, — он гладит меня по щеке и нежно целует в лоб. — Ты подаришь миру этого ребенка, и пусть он поможет тебе вспомнить о том, что ты – Уна Иванова. Ребенка у тебя заберут, а вместе с ним и эту болезнь – слабость, которой ты позволила себе заразиться. Боль станет для тебя наказанием и очищением.
Я не могу до конца осознать смысл его слов, потому что новая волна мучительной боли почти ослепляет меня. Он прав – боли, сильнее этой, я не испытывала никогда. Огнестрельные ранения, ножевые раны, ожоги, удушье – в моей жизни было многое, но это… Такое ощущение, что тело мое медленно разрывают надвое.
— Тужься! Тужься! Тужься! — твердит мне одна из медсестер.
И я подчиняюсь. Тужусь. Ногти вонзаются в ладони, и с моих губ срывается крик. Николай улыбается, а потом разворачивается и уходит. Я без сил падаю на кровать и закрываю глаза. Жаль, что здесь нет Неро.
Теплые пальцы переплетаются с моими и сжимают их. Я открываю глаза. Саша.
— Ты сможешь, Уна, — говорит он. — Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю.
Лично я в этом уже сомневаюсь.
Кажется, это длится вечно, пока сменяющие друг друга ощущения не сливаются в одно – боль. Я не чувствую ничего, кроме боли. Она настолько сильная, что, кажется, возрастает даже от биения сердца. Новая схватка сильнее прежних, и от нее в глазах темнеет.
— Тужься!
Я собираю остатки сил и тужусь, как могу. А потом… боль стихает, тело расслабляется, и я падаю спиной на кровать. Мне хочется просто закрыть глаза и умереть, но вдруг раздается звук, от которого сердце начинает колотиться в груди. Крик. Высокий, негромкий и такой неуместный в этом бетонном аду. Врач кладет это крошечное существо мне на грудь, и я смотрю на него. Розовая кожица испачкана кровью, но он идеален. В одно мгновение мой мир поворачивается на сто восемьдесят градусов. Все, что я считаю важным, вдруг перестает иметь значение. Остается только он – мой ребенок. Я пытаюсь прикоснуться к нему, но руки до сих пор привязаны к кровати. И вот сейчас, когда ребенок со мной, прямо на моей груди, до меня доходит весь ужас нашей с ним ситуации.
Слезы хлынули из моих глаз. Больше всего на свете я хочу обнять его.
— Саша, пожалуйста, — шепчу я.
Слышится его прерывистый вздох, а потом он отпускает мою руку и, бросив быстрый взгляд на дверь, расстегивает кожаный ремень на моем запястье. Я нерешительно кладу ладонь на спинку малыша, прижимаю его к себе и целую в головку. Он негромко плачет, и я притягиваю его ближе к своей шее.