— Да! Редакция!
Он слушал, что говорят на том конце, изредка издавая нечленораздельные звуки, которые можно было принять за поддакивание. Выражение его лица постепенно менялось: от гневно раздраженного к растерянно удивленному.
Завотделом прокашлялся, издал облегченный вздох и сказал:
— Поправим, обязательно. Присылайте завизированный текст. Всего доброго!
Он положил трубку и уставился на Антона так, словно только что получил о нем шокирующую информацию.
Антон замер, готовясь выдержать новый залп начальственного гнева. Кто-нибудь сообщил, что он халтурит на стороне? Позвонила одна из бывших Куститского? Или сама Полина Геннадьевна? Антон уже хотел было сделать предупреждающий выпад, сказать, что это, мол, его дело, чем заниматься во внеслужебное время, про что писать и кого интервьюировать. И вообще его давно зовут в конкурирующую вечернюю газету.
Но рта Антон открыть не успел, заговорил Олег Павлович:
— Заказчики «Эликсира» звонили. Им понравился твой опус. Тихий ужас! Мы живем во времена воинственного невежества. Я не перестаю удивляться, я устал удивляться. Я сойду в могилу с гримасой удивления и отвращения.
— Палыч! Поживите еще! — расплылся в самодовольной улыбке Антон. — Вот видите, как хорошо все кончилось, а вы боялись.
— Они сейчас пришлют текст, внеси их поправки. И, Христа ради, убери шофера-эпилептика и средние конечности!
— Все сделаю в лучшем виде.
Пользуясь моментом, то есть расслабленным состоянием руководителя, Антон попросил две недели в счет отпуска. Наврал, что у него есть тетушка в Москве, которая желает завещать ему квартиру. Если бы сочинил про похороны родственницы, отпустили бы лишь на три дня. Кроме того, жилплощадь в Москве — это громадные деньги и большие перспективы. Олег Павлович не стал палки в маховики вставлять, большому кораблю большое плавание.
За Белугиным давно закрылась дверь, а Олег Павлович все смотрел в пространство. Антон далеко пойдет. Хваткий, быстрый, лживый и беспринципный, сейчас время таких. Им неважно, за что быть «за», но очень важно быть «против» чего-то — хаять, поносить, осквернять. Они лягают российскую историю, особенно советский период, с азартом и кайфом вандалов. Антон Белугин как-то написал, что в советское время керлинг был запрещен как буржуазный вид спорта. И на возмущение начальника только пожал плечами: «Керлинга раньше не было, значит, запрещали. Тогда все запрещали». Олег Павлович не выдержал, взорвался. Он кричал, что про этот идиотский спорт никто слыхом не слыхивал и запрещать не думал. С керлинга Олег Павлович перекинулся на нынешних горе-корреспондентов. В советское время журналисты проходили жесткий отбор на нравственность и честность. Каждый факт десять раз проверялся, потому что слово может больно ранить, исковеркать человеку жизнь. Человек, пишущий или говорящий в эфире, чувствовал большую ответственность. Журналистика была рупором, из которого лились не помои, а проверенная информация. Люди с утра занимали очередь у киосков, чтобы купить свежий номер газеты, которая выдаст им не очередную порцию чернухи, а материал, над которым будут размышлять, который станут обсуждать, поднявшись при этом на ступеньку выше в своей гражданской позиции. А теперь у журналистов девиз: «Обман, шантаж, подкуп ради сенсации!» А если сенсацию не нашел, то ее легко выдумать. Пипл схавает.
— У нас были люди, а не пиплы! — горячился Олег Павлович.
— Эти самые люди давились в магазинах за колбасой, — напомнил Белугин, — и жвачки в глаза не видели.
— Тут ты в точку попал. Вырастили колбасно-жвачное поколение.
— Кому не нравится, — пожал плечами Антон, — не читают прессу или голосуют кнопкой на телевизоре.
— А если я хочу читать и на всех кнопках реклама с текстами типа «сбываем мечты»? Кретины! Они даже не понимают, что по-русски «сбывать» — это отделываться от чего-то завалящего, негодного. Сбыть с рук.
— Мечта тоже сбывается. Или сон, например.
— Думаешь, уел, грамотей? Мечта сбывается сама, она. А если мы, то исполняем мечту. Попробуй мне написать про сбычу мечт, уволю немедленно.
Олег Петрович тяжело вздохнул. Он понимал, что Белугина не уволит. Кому-то надо бегать на интервью, сидеть на телефоне — добывать информацию, ваять джинсу, потакать невежественным рекламодателям. Для Антона его, начальника, негодование — только старческое брюзжание, сотрясание воздуха.
— Или метанье бисера перед свиньями, — сказал Олег Павлович вслух.
Это из Евангелия, вспомнил он: «Не давайте святыни псам и не бросайте бисера вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас».