Прошло около часа, как Скворцов закончил чтение, но он не уходил с работы, размышлял. Что это? Наезд на Куститских? Очень странный наезд — детский, нелепый, абсурдный. Так в деловом мире не мстят и не расправляются с конкурентами. У творческой богемы, возможно, принято мелко гадить, влезая в личную жизнь, выставляя ее на посмешище. Черный пиар в среде бизнесменов и политиков делается совсем по другим схемам. Или теперь все смешалось, перетекло одно в другое? Любые средства хороши. У вас нет грязного белья? Мы сами испачкаем. В ваших шкафах не прячутся скелеты? Не беда, своих натолкаем. Подонки! Кто бы ни наезжал на Куститских, это подонки. Игнат и его пластмассовая жена далеко не святые, но даже они не заслуживают подобного обстрела грязью.
Впрочем, Куститские мало волновали Сергея Дмитриевича, его беспокоила жена, втянутая в эту пошлую историю. Что будет с Юлей, когда прочтет опус? Страшно представить. Скворцов зажмурился и помотал головой. Он любил и оберегал жену. Смысл, счастье и удовольствие его жизни заключалось в том, чтобы оберегать Юленьку. Он знал, что ее чувства к нему не столь глубоки и проникновенны. Это не имело значения. Какая-то фраза в только что прочитанном романе царапнула его за живое. Скворцов вспомнил: «Он любил свою жену как неродившегося сына или дочь». Фраза идиотская, но именно про него, Скворцова. У него нет детей, родных, закадычных друзей. Нет никого, кроме Юли. Она никогда не узнает об этой книге! Никогда!
Он пришел домой, когда закончилась программа «Время».
— Будем смотреть вторую серию про Фурцеву? — спросила Юля.
— Запишу ее на видео, и ты посмотришь завтра, — предложил Скворцов. — Нам нужно поговорить.
— Хорошо, — легко согласилась Юля. — Ты хмур.
Она сделала смешную рожицу, вытянула шею, кого-то изображая:
— Здравствуй, князь ты мой прекрасный! Что ты хмур, как день ненастный? Опечалился чему?
Скворцов расслабился и рассмеялся. Ну как не любить эту игрунью?
Юля сделала вид, что он смеется над ее декламацией.
— Конечно, — вздохнула притворно печально, — я совершенно не похожа на царевну-лебедь, да и князь у нее, то есть у Пушкина, был тих, а не хмур.
— Я уже не хмур, но еще не тих. — Скворцов привлек к себе жену. — Налей мне рюмку коньяку. Одну.
Когда-то он сильно пил. Считал, что умеет пить, не пьянея. Заблуждался. Нет людей, способных годами без последствий для физического и психического здоровья травить себя алкоголем. Вылечила его Юля. Она сказала, что погибать они будут вместе, не факт, что умрут в один день, в этом не всем любящим парам везет, но по дороге на кладбище пойдут рука об руку. И Юля стала пить. Наравне с ним. Она не переносила спиртного, и отравления ее были ужасны. Скворцов стал выпивать за пределами дома. Юля звонила, по его голосу безошибочно определяла количество принятого и вливала в себя столько же. Она могла по звуку ключа, поворачиваемого в замке, определить, сколько он выпил. Скворцов заходил на кухню и видел жену со стаканом водки в руках.
— Три литра пива равняются стакану водки. Поехали!
Скворцов не успевал подскочить, выхватить стакан. Выпив, Юля не дышала, таращила глаза, потом шумно выдыхала. Она пьянела мгновенно и некрасиво: пунцовела, хихикала, не держалась на ногах. Через несколько минут ей становилось дурно, Скворцов отводил жену в туалет, где ее выворачивало наизнанку. Потом всю ночь у нее раскапывалась голова, она лежала с компрессом на лбу. Но не жаловалась, а на следующий день снова пила отраву. Мягкие люди бывают не податливее стали. За металл можно ухватиться и держать, а вата, сколько ни стискивай, останется воздушной. Скворцов бросил пить. Не ушел в полный отказ, мог за праздничным столом выпить вина, рюмку коньяка по случаю, но регулярное пьянство осталось в прошлом.
Юлия поставила перед мужем рюмку и блюдце с кружками лимона. Скворцов не торопился пить, вертел рюмку в руках.
— Скажи мне, тот журналист, который приходил к тебе, а потом про него спрашивал Игнат…
Юля моментально вспыхнула, глаза у нее забегали.