— Не знаю. Каждая работа когда-нибудь надоедает. Решил отдохнуть, может быть.
— Неправдоподобно, — сказала Лена, — как будто сам себя убеждаешь. Так не должно быть.
— Почему это неправдоподобно?
— Ну, фотограф — это никакая не работа, а хобби. Или удовольствие. А удовольствие не может надоесть. Видимо, существует какая-то другая причина.
— Тогда попробуй рассказать о себе. Так, чтобы было правдоподобно.
— Обо мне не очень интересно.
— И все-таки? Кем работаешь?
— Неудачницей со стажем. Второй год работы пошел. Ладно, я шучу. Я потомственная гадалка. Предсказываю будущее, решаю различные проблемы ментального характера. Тем и живу.
— Тоже шутишь?
— Сейчас как раз ни капли.
— Как-то не похожа.
— Образ гадалки — это глупый стереотип. В кино и книгах они совсем не похожи на реальных.
— И после этого ты обвиняешь меня в неправдоподобности?
Она засмеялась звонким, заразным смехом.
— Ну, подумаешь, не похожа я на гадалку. На неудачницу, между прочим, тоже. Но, посмотри, не смогла нормально долететь из Мурманска до Питера. Рухнула вниз, словно атомная бомба. Ба-бах! И разнесла овраг к чертям собачьим! Воробьев всех перепугала. Нормально это?
— Посмотри с другой стороны. Ты осталась жива.
— У меня на ногах живого места нет от порезов и ссадин. Левую стопу я вообще не чувствую, потому что отморозила. Смотри.
Она пересела, вытянув ноги на парапете, сама откинулась назад, упершись руками в бетон. Халат наполовину распахнулся, обнажая маленькие круглые груди с аккуратными сосками. Я торопливо перевел взгляд на ноги, кусая губы от внезапно нахлынувшего волнения.
— Видишь? Я ее почти не чувствую до колена.
Кожа на левой ноге действительно была темно-синего, а в некоторых местах вовсе черного цвета с многочисленными кровавыми прожилками, опутывающими свободные от бинтов участки, подобно умело сплетенной паутине.
— А болит? — спросил я, не решаясь оторвать взгляда от ноги.
— Не очень. Я же на лекарствах, забыл? Как и ты.
Я никогда не боялся девушек и почти всегда умел находить с ними общий язык, но сейчас от этой бесстыдной простоты, от непринужденной позы, в которой сидела Лена, совсем не пытающаяся заправить халат, я задрожал, как подросток, впервые в жизни ласкающий взглядом обнаженную женщину на обложке глянцевого журнала.
— А еще из-за аварии я не попала вовремя на встречу с одним важным человеком. И его подвела и сама как-то подмочила репутацию. Я не говорю уже о том, что потеряла кучу денег. А ты говоришь, что мне повезло. Как думаешь, могут отрезать?
— Кого? — не понял я, разглядывая камешки на сером бетоне у ее пальцев.
— Ногу, Фил, ногу. Прекращай делать вид, что моя грудь тебя ни капли не смущает.
— А зачем ты ее…
— Я обожаю гулять по крыше без одежды. В обнаженности есть какая-то замечательная странность. Не находишь? Только я и сигарета. Одна сигарета, потому что пачку деть некуда. Закуриваю сигарету и гуляю по крыше, в чем мать родила. Прогуливаюсь мимо труб, мимо желобов, присаживаюсь на металлические козырьки и загораю.
— А если кто-то увидит?
— Ну, это их проблемы. Ладно, если ты сильно смущаешься, я заправлю.
— Будь добра.
Она свесила ноги с парапета, запахнула халат и выудила из кармана сигаретную пачку и пластмассовую зажигалку.
— Я боюсь, что ногу мне все же отрежут. Я же гадалка, не забывай, у меня на подобные вещи нюх. А если присовокупить мое зверское невезение, но так все и выходит, как на блюдечке. Может, откроешь истинные причины своей затянувшейся депрессии?
Я сел рядом, свесив одну ногу. Внизу был центральный вход в больницу. Под круглым пластиковым козырьком стояло несколько человек. Лена закурила, смешав свежесть ночи с табачным дымом.
— Почему ты решила, что у меня депрессия?
— К гадалке не ходи, — усмехнулась Лена, — ладно, буду серьезно. Ты сказал, что больше не фотографируешь. А это значит, что тебе либо выкололи глаза, либо настигла депрессия. Глаза у тебя на месте, как я погляжу. А если будешь махать руками и отрицать очевидное, я все равно не поверю. Рассказывай.
— Ты странная.
— Не страннее тебя.
— Почему ты решила найти меня?
— Потому что мне скучно лежать в палате. Представь эту тесную палату с четырьмя кроватями. На койке у окна, справа, лежит старушка, которой девяносто два. Ее привезли умирать, хотя все отрицают. От старушки жутко смердит. Запашок стоит такой, будто она ходит под себя каждые десять минут. А еще на тумбочке стоит один стакан, где хранится челюсть, и второй стакан, где хранится стеклянный глаз. Зачем она его вынимает — одному богу известно. Старушка постоянно разговаривает с Богом. Тихо бубнит себе под нос. Это нервирует. Койку слева занимает огромная усатая женщина. У нее проблемы с обменом веществ и, видимо, с гормонами. Она такая большая, что не помещается на койке целиком. Ей приходится сидеть, убрав подушку и одеяло. Она все время разгадывает скандинавские кроссворды и грызет карандаши от усиленного мозгового труда. Хруст стоит страшный. Иногда он заглушает даже разговоры старушки с Богом. Самое ужасное, что эта огромная женщина любит комментировать то, что она делает. Поэтому кроссворды мы вынуждены решать всей палатой. К слову, на койке возле двери, справа от меня, лежит молодая девушка, которой вырезали гланды. О, нет, она не разгадывает кроссворды, не хрустит карандашом и даже не общается с Богом. Девочка у нас притащила портативный телевизор, поставила его у изголовья своей кровати и целыми днями смотрит подростковые сериалы. Несколько раз у меня возникало желание отправить ее на встречу с Богом, но меня взяли сомнения на счет того, что она сможет добраться до Рая, и вот я решила покинуть славное общество.