Я криво усмехнулся, соглашаясь.
— Добавить нечего, Лен. Но ты не открыла Америку. Не одни мы так ссорились.
— Я эгоистка. Радуюсь сейчас, что у меня такого не было. Можно постучу по дереву? — Лена постучала себя кулаком по лбу и подмигнула. — Все так ссорятся, верно. Но в тот день перегнули палку.
— И до этого случались приличные ссоры. Мы в последние полгода цапались, как голодные собаки за брошенную кость. До сих пор не пойму почему.
— Но палку-то все-таки перегнули.
— Ага. Она рванула к Гале. Потом два дня не брала телефон…
— А ты не сильно-то и звонил?
— Верно. Пару раз. Я тоже был на нее зол, понимаешь. Это сейчас легко говорить, что я был неправ, что понял все слишком поздно, но, блин, где были мои мозги, когда я вместо того, чтобы купить цветы и отправиться к Аленке, упасть перед ней на колени и просить прощения, позвонил Антону и отправился с ним на фотосессию? Мы два дня фотографировали, как заговоренные, как будто пальцы прилипли к фотоаппаратам. И ведь получал удовольствие, я и думать забыл об Аленке. Я даже уголком сознания, даже мимолетно не задумался о том, что она чувствует, о чем думает, что творится в ее душе. Злость, обида, отчаяние — это про нее. А я фотографировал с Антоном, смотрел на мир через призму. А через объектив мир совсем не такой настоящий. Он выдуманный. Нереальный. Легкий какой-то, поддающийся обработке. Разве я мог тогда подумать, что спустя два дня никакая обработка уже не поможет?..
— И она улетела, — уточнила Лена, вертя в руках незажженную сигарету.
— Да. Написала смс, что хочет отдохнуть от наших отношений, предложила временно не созваниваться и не переписываться. Кое-какие вещи оставила у меня. И улетела… А через двадцать пять минут после взлета самолет загорелся и рассыпался прямо в воздухе.
Лена зажмурилась.
— Прости, — быстро сказал я, — понимаю, каково тебе…
Лена тряхнула головой, вынула из кармана зажигалку и закурила, задумчиво разглядывая ночное небо.
— Она сгорела?
— Да. Но она была еще жива, когда ее нашли. Аленка пролежала в коме почти семь дней. Врачи поддерживали жизнь, пока не выяснилось, кто она такая. Потом приехали ее мать из Казани и я. Мы успели попрощаться.
Я замолчал, вспоминая, раздирал не успевшие зарубцеваться раны прошлого. Стремительно остывающий воздух морозил нос и уши, царапал щеки. Лена тоже молчала, пускала дым кольцами и смотрела на небо. Затем произнесла тихо:
— Твоя Аленка была падающей звездой. Самой настоящей. Красивой, но стремительно гибнущей. Вспыхнула в ночи и исчезла.
— Не надо так…
— Мне можно, — сказала Лена, — посмотри на меня. Я тоже горела и падала. Просто мне повезло немного меньше. Я выжила, а, значит, никакая я не звезда. Так, девчонка из Москвы, которая села не на тот рейс. Истинное величие жизни в красивой смерти. Аленка умерла невероятно красиво. Я ей завидую.
— Она жутко мучилась.
— Откуда ты знаешь? Может, мучилась, может — нет.
— Ты невероятно цинична, — пробормотал я и поднялся.
— Не дуйся, Фил. Не надо. Я всегда говорю то, что думаю, — осадила она мягко и взяла меня за руку. — Если успеешь — привыкнешь.
— Все равно пора идти. Уже ночь.
— Это не тюрьма, а больница. Никто нас не потеряет, — ответила Лена, — хотя, может, действительно нужно хорошенько выспаться. Когда еще представится такая возможность? Знаешь, как лечат депрессию? Есть много методов, но самый лучший, на мой циничный взгляд, это хорошенько поорать. Зло так, от души, чтоб горло драло. Можно сцепиться с кем-нибудь, но я обычно встаю перед зеркалом и кричу. Я обожаю злиться на саму себя. Я есть зло для самой себя. Кричу на свое отражение, выплескиваю всю свою злость — и депрессию как рукой снимает. Попробуй.
Я слушал ее невнимательно. Мне было обидно за ее цинизм, за свою открытость и за мимолетное возвращение в прошлое. Состояние, с которым я выбрался на крышу, измельчало, словно озеро во время засухи, казалось уже не таким прекрасным, вялым, серым, совершенно ненужным. Зачем мне прежние крылья, с помощью которых я летал по крышам в объятиях любимой, которую давно потерял? Уж лучше останусь, как есть, поникший, уставший, разочаровавшийся… Закроюсь в твердой оболочке настоящего. Пусть не увижу за толстым и стенами будущего, но зато никогда не вернусь в прошлое. Никогда.
— Надо поорать, — сказала Лена и стряхнула пепел с крыши, — покричи на меня, Фил. Ну, я сука, циничная стерва. Покричи. Ты со мной поделился откровенным, а я проигнорировала, сижу тут перед тобой, практически голая. Раздражаю. Покричи, покричи. Ну!