У психиатра зазвонил телефон, и он, извинившись, вышел в коридор. Анна Николаевна присела на табуретку и задала еще несколько шаблонных вопросов о моем здоровье, лишь один раз позволил себе шпильку в адрес психиатра, который не дает нормально пообщаться.
— А теперь о делах, — сказала она сухо, — если позволите, конечно.
— А много дел скопилось?
При упоминании о работе, что-то внутри сжалось. Не хотелось думать о работе, о фотографиях. Обо всех этих интервью, журналах и выступлениях. Может быть, это остатки ложных воспоминаний? А, может, действительно, все надоело? Или же я просто обленился до невозможности и просто хотел бесконечно валяться на больничной койке, смотреть в потолок и слушать жужжание лампы и стук клавиш на Игнатовом ноутбуке.
— Как вам сказать, — нахмурилась Анна Николаевна. — Я же все понимаю про ваше состояние, про покой. Если бы не было важных дел, я бы с ними и не совалась. Но тут набежало немного…
— Давай уж, не томи, — шутливо буркнул я.
Анна посмотрела на меня сверху вниз сквозь кругленькие очки. Зрение у нее было отличное, но Анна, как и большинство современных людей, оказалась подвержена целому ряду общих истерий. Она считала, что ЖК мониторы сильно портят зрение. Она была уверена, что выхлопные газы разъедают слизистую ее глаз. Она ужасно боялась больших плазменных панелей. Чтобы успокоить страх перед сотней опасностей для своих несчастных глаз, она все время носила ужасно дорогие очки — по сути две стекляшки без диоптрий — с антибликовым и еще каким-то очень полезным покрытием. Я относился к подобным фобиям с иронией. Тогда уж лучше носить все время противогаз — он дешевле, полезней и функциональней.
В это время Анна выудила из сумочки блокнотик и зачитала:
— В общем так. Вам звонили из компании «Голдекс», спрашивали разрешение разместить несколько фотографий из коллекции «Любовной лихорадки» у себя на коробочках.
— «Голдекс», это же презервативы.
— Вас это смущает?
— Не то, чтобы, но как-то…
— Вы подумайте, потому что предложение выгодное, заплатят хорошо. Я наводила справки, у них 17 процентов от общего объема рынка презервативов по России. Еще из Сочи звонила Дарья Португалова, вы ее, может быть, помните. Хотела узнать, как там на счет прошлогодней договоренности по поводу фотосессии на Красной Поляне.
— В прошлый раз я как-то отмазался, — сказал я, припоминая.
— Ага. Перенесли фотосессию на лето этого года. Теперь придется отмазываться повторно.
— А ты что ответила?
— Сказала правду о вашей аварии и о том, что вы в коме.
— Как думаешь, сработает за отмазку?
Анна Николаевна уверенно кивнула и продолжила:
— Еще пара важных дел и я от вас отстану. Из «Джей-кью» очень просили связаться, как выздоровеете. У них очень выгодное предложение. Ну, вы в курсе, они всегда хорошие вещи предлагают. И Славик Захаров с Анной звонили, передавали, что очень волнуются. Славик собирается работать над новым фильмом, хочет задействовать вас.
— Для Славика все, что угодно.
— Я так и передала, — Анна Николаевна полистала блокнот. — Вроде, закончили. Вы извините, что я так, с делами…
— Работа у тебя такая. Спасибо за розы, кстати.
— Не за что.
Мы оба знали, что розы — это тоже часть работы, а не проявление эмоций.
Анна Николаевна убрала блокнот обратно в сумочку и позволила себе задать несколько личных вопросов о моем душевном состоянии, о том, что я чувствую из-за гибели Аленки, о моих воспоминаниях. Я не мог рассказать ей, что до сих пор путаюсь во времени. Мне все еще казалось, что Аленка умерла два года назад, но в то же время среди ночи, во сне, за обедом или же просто лежа на кровати, я вдруг вспоминал что-то из недавнего прошлого, из жизни, которая так мирно текла две-три недели назад. И в этих воспоминаниях тоже была Аленка. Да, мы с ней давно перестали любить друг друга так же нежно и безответно, как несколько лет назад. Да, мы часто ругались и злились друг на друга в последнее время, а рутина семейной жизни давно оплела толстой паутиной наши отношения. Но Аленка-то была жива. Она рядом, со мной в этих воспоминаниях. И это раздвоение времени, словно полоска между двумя листами бумаги, наклеенными друг на друга, тянулось теперь вдоль всей моей жизни.