Ничего этого я не сказал. Анна Николаевна и не настаивала. Она вкратце рассказала о похоронах, сделала печальные глаза и засобиралась. Либо ей было сложно сдерживать эмоции, либо сложно их проявлять. В любом случае, он быстро ушла, пообещав заглянуть через несколько дней.
Глава двадцатая
В палате остались я, Игнат и розы, чей аромат вдруг напомнил мне, что Аленка никогда не любила роз. Ей больше нравились полевые цветы, а особенно подснежники и ландыши. Я вспомнил маленькие нежные букетики, расставленные по комнате, когда мы еще жили у Археолога. Такие упорные в своем желании дотянуться до солнца из-под холодного снега. И в тоже время такие хрупкие. Из подобных противоречий не вяжущихся друг с другом состояний была соткана и сама Аленка. Она пыталась подняться под толщей тяжелого мира, тонкими ручками упорно толкая небесную твердь. Иногда у нее это получалось, иногда нет. А я часто не замечал успехов, и еще более часто не помогал…
Ландыши… как приятен ваш нежный запах против тягучего аромата роз — надменного аромата победителя, аромата обладателя всего существо на земле, аромата самоуверенности, наглости, себялюбия.
Игнат усиленно скрипел карандашом по бумаге.
— Игнат, — сказал я его, — будь добр, убери, пожалуйста, этот букет из палаты. Куда-нибудь подальше…
Игнат мгновенно отложил тетрадь, будто только и ждал, и с готовностью накинул на худые плечи голубую больничную рубашку.
— Я вот только хотел предложить проветрить, — отозвался он тяжелым хриплым басом, — а то сил нет, честное слово.
Он небрежно взял букет, проехав бутонами по полу, приоткрыл окошко и выкинул цветы на улицу. Я от удивления открыл рот. Нет, конечно, видеть приходилось многое, но чтобы так, по-русски, небрежно и наплевательски, в первый раз.
Видя мое удивление, Игнат небрежно махнул рукой и засмеялся.
— Не хотел огорчать, — произнес он сквозь смех, — но так уж сложилось, что эти окна выходят на задний больничный двор. Там внизу деревья, а не головы несчастных больных. Так что не переживайте.
Я пару секунд переваривал услышанное. Игнат тихонько посмеивался в бороду. Ворвавшийся ветерок стремительно очистил палату и от тяжелого запаха роз и от аромата дорогой туалетной воды. Игнат присел на подоконник, одну ногу положив на батарею, а вторую раскачивая невысоко от пола, и закурил, косясь на меня хитрым взглядом. Я, в свою очередь, косился на него, несмотря на ноющую боль в шее и невозможность сменить позу, хотя спина чесалась.
— Ой, как вы мне интересны с этими вашими ложными воспоминаниями, — внезапно сказал Игнат.
— Неужели?
— Я тоже врач, только несколько иного толка, и ваши разговоры с Данилычем, знаете, очень меня заинтересовали.
— Данилыч, это?..
— Психиатр, — кивнул Игнат, — совершенно верно. Мы с ним одно время пересекались. Конкурировали, можно сказать. Теперь он тут заведующий отделением, а я валяюсь в больнице с воспалением легких, такие вот судьбы.
— Вы тоже психиатр?
— Ну, скажем так, почти. Я парапсихолог. Одну секунду…
Игнат положил тлеющую сигарету на край подоконника, подошел к своей кровати и, шумно присев, начал что-то искать в тумбочке.
— Ага… Гм… Сейчас, тут где-то было… Вот… — он извлек на свет и протянул мне визитку.
Отпечатана она была на картоне, черно-белым принтером и обклеена прозрачным скотчем. В нескольких местах скотч пузырился. Поделка, честно сказать, не самого высшего качества. Сверху на визитке крупным шрифтом было отпечатано: «ИГНАТ ВИКТОРОВИЧ КЛЕП», ниже шло мелко, но жирно: «Врач-парапсихолог, кандидат наук, лауреат премии «Третий глаз» в Вильнюсе. Сеансы парапсихологии, различные методы реинкарнации: кем вы были в прошлой жизни и кем можете стать в будущей. Телефон…»
Я хмыкнул. Скептически отношусь к подобным штукам еще с темных времен правления Кашперовского на телевизионном экране. Когда «говорящая голова» (так мы прозвали Кашперовского в школе после одного выпуска КВН) вылезала из телевизора, мои родители со скрипом придвигали кресла и замирали перед голубым экраном, словно бесчувственные марионетки. Они усиленно желали проникнуться сеансами гипноза, хотели узнать о своей прошлой жизни, вылечить те болячки, о которых знали и тем более те, о которых пока еще не догадывались. Я тоже краем глаза поглядывал на экран, но был в то время мал и меня интересовали более насущные проблемы — я занимался сборкой одного рабочего магнитофона из трех нерабочих. Несколько раз мама хваталась за голову и выкрикивала нечто вроде: «Ой, я, кажется, чувствую», но всегда проходило вхолостую. Через неделю просмотра не выдержал отец. Он заявил, что этот наш Кашперовский жулик и прохиндей, а все происходящее на экране просто грамотная постановка. Вечером того же дня он не стал передвигать кресло и ушел на кухню жарить рыбу. Мама провела в одиночестве перед телевизором еще пару дней, после чего тоже махнула на все рукой, и про Кашперовского в нашей семье забыли. С тех пор при любом упоминании об экстрасенсах, парапсихологах, прорицателях или прорицательницах, родители презрительно фыркали и авторитетно заявляли, что все это чушь. Поэтому и я проявлял по отношению к другим «говорящим головам» соответственно привитый скептицизм.