— Да-а… — и ещё он сказал: — Такая работа насмарку, такая работа!
Он, конечно, не растерялся и отдал персоналу необходимые распоряжения, и персонал кинулся их расторопно и скрупулёзно выполнять, не теряя при этом времени, но сам доктор Богдановский уже понимал, что ничего путного сделать из этого исходного материала ему не удастся.
А Раиса, значит, в первой больнице осталась выздоравливать и приходить после дорожно-транспортного происшествия с катастрофическим исходом в себя. Ей сложили пострадавшую ногу и зафиксировали каким-то сложным каркасом, и положили в палату для травмированных, сказав, что всё теперь позади, и нужно успокоиться.
И Раиса стала успокаиваться, выходя постепенно из шокового состояния, и стала знакомиться и разговаривать с двумя соседками по палате, тоже травмированными женщинами на излечении.
А когда заглядывала к ним в палату медсестра, она просила её:
— Вы не могли бы узнать, что там с сыном моим? И кто во всём этом кошмаре виноват?
— Будем надеяться на лучшее, — говорила медсестра и, старательно крестясь, истово смотрела в потолок, потому что больница принадлежала евангелистской религиозной общине, и медработники сюда подбирались соответствующие.
29
Бориске в больницах все то же самое говорили. Что надо надеяться, надо верить. И насчёт сына, в ста местах переломанного, так говорили — когда он к нему в клинику приехал несколько дней спустя, — и насчёт Раисы. Хотя с Раисой всё было более или менее безопасно и терпимо. Видимо, у врачей просто принято говорить так, а не иначе как-нибудь. А что ещё могут врачи сказать, тем более, когда медицина их бессильной оказывается. Только веру и надежду проповедовать они могут, и руками в разные стороны разводить со вздохом.
А узнал обо всём Бориска от Ангелы. От кого-то же он должен был об этом узнать. Если с Раисой связей они теперь никаких не поддерживали, а с сыном перезванивались раз в сезон по большим праздникам. В смысле, сын ему вообще никогда не звонил, а он сыну звонить временами пытался, но в девяти случаях из десяти его телефон не отвечал. По-хорошему можно было бы позвонить на мобильный, но сын номер своей мобилки Бориске давать не хотел. Врал, что нет у него никакой мобилки, хотя Бориска точно знал, что мобилка у него есть.
И всё же дозвониться до сына Бориске иной раз удавалось. Другое дело, что телефонные переговоры их были коротки и малосодержательны. Последний выглядел так:
— Ты бы зашёл к нам вечером, — сказал Бориска. — Порадовал бы деда.
— Я не могу, — сказал сын.
— Почему?
— У меня свидание.
— Рассказал бы, поделился со мной.
— Чем?
— Ну, куда ты идёшь?
— Да никуда?
— А с кем?
— Да ни с кем.
И если бы Бориска спросил:
— А в чём?
Сын обязательно ответил бы:
— Да ни в чём!
Стоило ли с таким трудом дозваниваться?
Да, так вот пришёл, значит, Бориска домой после очередного посещения органов ни с чем, а с прогулки предобеденной Ангела пришла, раскрасневшись. И Йосиф рассказал Бориске, что у них тут радость нежданная. Спасибо Ангеле. Которая в углу, куда Йосиф письма бросал, нашла какое-то, давно ещё, черт знает когда, почитала его и что-то такое куда-то написала. А мне теперь оттуда чек пришёл на тысячу девятьсот евро. Надо только пойти его в банк получить. Не знаю, за что, но какая разница.
Бориска прочёл письмо сопроводительное, а там написано, мол, нам стало известно, что погребение вашей жены стоило тысячу девятьсот евро, и мы берём эти ваши расходы на себя. Откуда им стало известно, кто они такие, почему берут, когда их никто об этом не просил (разве что Ангела) — в письме не объяснялось. Или Бориска не все подробности письма этого разобрать смог.
«Нет, всё-таки Кафка очень реалистический писатель, — подумал Бориска. — А кафкианство в его расхожем понимании придумали те, кто в Германии никогда не жил и ничего о ней не знает».
— Эти деньги Раисе надо отдать, — сказал он Йосифу. — У неё за похороны мамы со счёта как раз тысячу девятьсот евро сняли.
— А чего тогда их мне вернули, а не ей?
— Я не знаю. Не знаю я. Не знаю.
— Странно, — сказал Йосиф. — Очень мне странно.
— Да, забыла вам рассказать, — сказала на это Ангела. — Совсем запамятовала.