— Вы уверены в том, что он наш брат-европеец? — давили на неё журналисты. — Вы хорошо подумайте.
— Что я, полинезийцев не знаю, — отвечала им из постели Брунгильда. — Нет, Гансик приличный состоятельный человек, выпускник чуть ли не Гейдельберга, домовладелец и граф. Если, конечно, не врёт.
В общем, собой Брунгильда осталась довольна. Она придерживалась того мнения, что лучше поиметь и потом жалеть, чем жалеть, что не поимела. Это был у Брунгильды основополагающий принцип интимной и вообще жизни, жизни в любых её проявлениях. Кроме всего прочего, это была, видимо, судьба. Да, всё-таки судьба. Почему-то ведь она встретила Гансика этого на похоронах. Могла бы не встретить. Он мог туда не явиться, живя на противоположной городской окраине. И знакомы они с усопшим не были. От скуки Гансик прогуливался, дыша, и не заметил, как вышел мимо пастбищ, полей и огородов за черту родного города. Вышел, а там женщины с человеком навзрыд прощаются. Ну, он и поприсутствовал из вежливости и философского состояния души, принял, так сказать, пассивное участие. Стоял себе, думал по-латыни о вечном, пока не ворвалась в его мысли и поле зрения Брунгильда. Она взошла на возвышение у разверстой могилы, вся в чёрном, и произнесла последнее слово напутствия. От имени компании и от себя самой. Прочувствовано произнесла, с выражением скорби, хотя и с элементами юмора. А когда на Брунгильду упал откуда-то луч света, и её чёрная блузка стала просвечивать насквозь, Гансик прямо замычал от этого зрелища и восторга.
Вообще-то, в обязанности Брунгильды как топ-менеджера компании «Нeimkehr» не входило произнесение последних слов, и прочая ритуальная рутина не входила. Но данный покойник был ей всё-таки близок и умер, если не у неё на руках, так уж во всяком случае у неё на глазах. И, может быть, она чувствовала ответственность за его смерть или невольную свою в ней вину.
А близок Брунгильде усопший был не духовно, упаси Господь, он физически был ей близок. Как мужчина от сохи и в самом соку. В расцвете мужских сил то есть. Ну, любит Брунгильда мужские силы. И может ради них иногда духовным несовершенством индивида пренебречь. Водится за Брунгильдой такой грешок, женщине с темпераментом простительный.
Да, и вот когда она в Розенбург прибыла свободный рынок ритуальных услуг осваивать, антисемита ей в качестве достопримечательности местной продемонстрировали. Сказали:
— Вот здесь, фактически на границе города и деревни, живёт у нас в собственном доме одинокий антисемит с сестрой. А второй свой дом сдают они в аренду. Под общежитие для еврейских эмигрантов и беженцев.
Конечно, все, включая женщин, стариков и детей из этого общежития, а также заезжие знаменитости и туристы ходили на антисемита смотреть. Сестра продавала им билеты, говоря: «Смотрите на здоровье через забор, если вам больше делать нечего», — а брат на экскурсантов своего внимания не обращал, занимаясь от темна до темна делом своей жизни — животноводством.
С виду был он жилистым и нестрашным зоотехником. Домик с занавесочками, хлев чистенький, огородик ухоженный. В огородике среди пастушков, гномиков и уточек глиняных дедушка с козлом стоит, тоже глиняный.
— Это ты? — спрашивала у него впоследствии Брунгильда ради шутки.
А он отвечал ей:
— Кто? Это? Нет, это не я.
Он, как и многие его коллеги по антисемитизму, страдал отсутствием чувства юмора. То есть он от этого отсутствия нисколько не страдал. Просто чувство юмора было ему не свойственно, и он жил иными сильными чувствами. Отчего и внешний вид имел более или менее злобный. Но в этом, возможно, и не юмор виноват, а недостаточно высокая производительность машинного доения в фермерском его хозяйстве.
Почему-то Брунгильда почувствовала к нему жалость. Зрелый мужчина, крепкий хозяин, и вдруг такая неприятность, такой пережиток канувшего в Лету века. И ведь весь город, все прилегающие к городу окрестности знали, что вот тут, в этом ухоженном доме, коротает свои дни потомственный антисемит, и можно было у любого местного жителя спросить, как его найти, и любой местный житель охотно указывал к нему дорогу. И даже провожал до места. Всё-таки достопримечательность родного края.
В общем, Брунгильда отдалась этому пережитку прошлого, можно сказать, из жалости. И свежий воздух, конечно, свою гибельную роль сыграл. Антисемит спросил её, гуляя в хлебах по бёдра: