— Привет, Хьюго. Надеюсь, ты не против компании, — голос Лопатина прозвучал как удар молота по наковальне. — Только вот беда: документы по портам теперь будут изучать в отделе по борьбе с организованной преступностью.
Реакция Хьюго была молниеносной. Он не стал кричать или паниковать; вместо этого он резко дернулся, пытаясь сбросить руку Семёна, и одновременно с этим его правая рука нырнула за пояс, туда, где под идеальным кроем пиджака скрывался компактный пистолет. Но Лопатин не зря провел двадцать лет в оперативной работе. Он не просто держал его за плечо — он использовал массу своего тела, чтобы сместить центр тяжести итальянца, и вторым движением нанес короткий, профессиональный удар в область солнечного сплетения.
Хьюго охнул, его дыхание сбилось, а рука с оружием замерла в паре сантиметров от кобуры. В этот же момент из-за живой изгороди, которую Ева так удачно пересекла, выскочили трое мужчин в гражданском, но с решительностью спецназа. Они действовали синхронно: один перехватил руку Хьюго, другой заломил его плечо, а третий прижал его лицом к холодному мрамору крыльца.
— Ева, ко мне! — крикнула Катерина, и девочка, даже не осознав, что только что была в эпицентре захвата, послушно прыгнула в объятия матери.
— Пожалуйста, не пугай её, — прошептала Катерина, прижимая дочь к себе и чувствуя, как маленькое сердце девочки колотится о её ребра.
Хьюго лежал лицом в мраморе, и его безупречный костюм теперь был безнадежно испорчен пятном от припавшей к нему садовой грязи. В этом было что-то ироничное: человек, который считал себя кукловодом, теперь сам стал марионеткой, чьи руки были плотно стянуты пластиковыми стяжками. Он не сопротивлялся, не проклинал их и не пытался договориться. Он просто смотрел на Катерину своим холодным, оценивающим взглядом, в котором теперь читалось нечто похожее на уважение. Он признавал поражение, но не раскаяние.
Семён Лопатин выдохнул, поправив помятый пиджак, и посмотрел на Катерину. В его глазах не было торжества, только усталость человека, который слишком часто видел изнанку человеческой природы. Он подошел ближе, и Катерина заметила, как он осторожно, почти незаметно, коснулся её предплечья. Это не был жест доминирования или защиты — это была поддержка равного равного.
— Он уходит, Катя. Теперь всё официально, — негромко сказал Семён. — Но ты понимаешь, что это только начало. Его люди не сидят в одном кабинете. Пока мы забираем «голову», хвосты будут пытаться замести следы. Твой дом больше не крепость.
— Значит, переезжаем, — коротко ответила Катерина, не выпуская Еву из объятий.
Она посмотрела на Хьюго, которого теперь грубо волокли к машине. Он больше не был тем ослепительным мужчиной из миланских каталогов; он был просто задержанным с бледным лицом и пустыми глазами. В этот момент Катерина ощутила странную пустоту. Не облегчение, не радость, а именно пустоту — так чувствуют себя, когда наконец вырывают застаревший, гноящийся зуб. Боль уходит, но на месте зуба остается зияющая дыра.
Семён Лопатин внимательно наблюдал за ней. Он видел, как дрожат её пальцы, вцепившиеся в плечо дочери, и как она судорожно сглатывает воздух. Он знал этот взгляд — так смотрят люди, которые только что осознали, что их прежняя жизнь была декорацией, и теперь им нужно строить что-то настоящее на пепелище.
— У меня есть безопасный дом в Подмосковье, — сказал Семён, подходя ближе. Его голос теперь звучал мягче, без той оперативной резкости, которая была необходима при задержании. — Это старый охотничий домик, о котором не знает даже мой заместитель. Там нет бронированных дверей и датчиков движения, но там есть настоящий забор и тишина. И, что самое важное, там нет людей Хьюго.
— В Подмосковье? — Катерина нахмурилась, глядя на Семёна. — Семён, я не уверена, что готова променять свой дом на «охотничий домик». У меня здесь всё: бизнес, связи, привычки.
— Твои привычки сейчас делают тебя мишенью, Катя, — спокойно ответил Лопатин, не отводя взгляда. — Хьюго был осторожен, но он не был единственным в этой цепочке. Его партнеры в Европе не любят пустоты в руководстве и не любят свидетелей, которые знают слишком много. Твой дом — это стеклянный шар. Любой, кто знает твой адрес, видит тебя насквозь.
Катерина взглянула на Еву. Дочь прижалась к ней, крепко сжимая своего зайца, и в этом жесте было столько беззащитности, что все аргументы о комфорте и статусе рассыпались, как карточный домик. Она понимала, что Лопатин прав. Безопасность теперь не измерялась количеством охраны у ворот, а измерялась невидимостью.