Она посмотрела на Сару.
— Ты уволена.
Сара моргнула.
— Что?
— Ты уволена, — повторила Амелия. — Прямо сейчас. Забираешь свои вещи и уходишь.
— Вы не можете…
— Могу.
— Мне некуда идти!
— Это не повод оставаться там, где ты считаешь нормальным смерть детей.
Сара побледнела.
— Я ничего не делала!
— Именно, — тихо сказала Амелия. — В этом и проблема.
Сара открыла рот.
Закрыла.
И вдруг с вызовом:
— Да вы сами…
Амелия резко подняла руку.
Не ударила.
Просто остановила её словами:
— Осторожно.
Сара замолчала.
В кухне было слышно, как потрескивает уголь.
— Вещи. На выход, — сказала Амелия.
Сара стояла ещё секунду.
Потом развернулась и вышла.
Дверь хлопнула.
Тишина.
Амелия повернулась к остальным.
— Кто ещё считает, что дети «всё равно не живут»?
Никто не ответил.
— Прекрасно. Значит, сегодня у нас не полный провал.
Она обвела их взглядом.
— С этого момента здесь всё меняется. Не потому, что я так хочу. А потому, что иначе вы все окажетесь на улице. Или хуже.
Нора тихо сказала:
— Хуже?
Амелия посмотрела на неё.
— Нора, на этот дом уже идут жалобы?
Нора замерла.
Бетси подняла глаза.
Мэри сжала руки.
— Отвечай.
Нора выдохнула.
— Говорят… на рынке… что да.
— Проверка?
— Могут прислать.
Вот оно.
Амелия кивнула.
— Отлично. Значит, у нас есть стимул.
Она повернулась к столу.
— Нора, список всех детей. С возрастом. Состоянием. Кто откуда. Бетси — бельё продолжаем. Мэри — остаёшься со мной. Остальные — работают.
— Мэм… — тихо сказала Бетси. — А если придут?
Амелия посмотрела на неё.
И усмехнулась.
— Тогда мы покажем им, что здесь лучше, чем они ожидали.
— А если нет?
— Тогда будем импровизировать.
Она развернулась и вышла из кухни.
И только в коридоре заметила, что у стены стоит ещё одна девушка.
Невысокая.
Худая.
С рыжими волосами, выбивающимися из-под чепца.
Лицо — в веснушках.
Глаза — внимательные.
Не испуганные.
Не растерянные.
Слишком спокойные для этого дома.
Амелия остановилась.
— Имя.
— Эмма, мэм.
Голос тихий. Но не слабый.
— Ты давно здесь?
— Достаточно.
Амелия посмотрела на неё внимательнее.
И вдруг поняла.
Эта — не такая, как остальные.
Не ленивая.
Не сломанная.
Смотрит.
Запоминает.
— Ты слышала разговор?
— Да, мэм.
— И?
Эмма чуть склонила голову.
— Вы правы.
Коротко.
Без пафоса.
Без страха.
Амелия хмыкнула.
— Уже лучше.
Она сделала шаг ближе.
— Что ещё ты знаешь?
Эмма на секунду замялась.
Потом тихо:
— О вас говорят.
— Я уже поняла. Продолжай.
— Говорят… что сюда придут. Что много жалоб. Что дети… пропадают.
Амелия не моргнула.
— И что ты думаешь?
Эмма посмотрела прямо.
— Я думаю, вам нужно всё изменить. Быстро.
Тишина.
Амелия медленно кивнула.
— Умная.
И впервые за всё утро улыбнулась.
— Значит, ты останешься.
Эмма не ответила.
Но в её глазах мелькнуло что-то живое.
— Иди за мной, — сказала Амелия.
Они пошли по коридору.
— Будешь мне помогать.
— Да, мэм.
— И ещё.
Эмма остановилась.
— Да?
Амелия посмотрела на неё.
— Если услышишь, что кто-то ещё думает, что дети «всё равно не живут» — говори мне.
Эмма кивнула.
— Хорошо.
Амелия развернулась.
И впервые за всё время почувствовала:
она не одна.
А значит — можно начинать не просто выживать.
А строить.
Эмма шла рядом с ней бесшумно.
Это Амелия заметила почти сразу.
Не шаркала, не хлопала пятками, не суетилась, как Мэри, не несла себя с деревянным достоинством, как Нора, и не двигалась робко, будто заранее просила прощения у воздуха, как Бетси. Эмма шла мягко, чуть на носках, с привычкой человека, которого в доме долго не замечали — и который сделал из этого преимущество.
Рыжие волосы выбивались из-под чепца тонкими прядями. На переносице — россыпь веснушек. Лицо бледное, узкое, с острым подбородком, губы сжаты, но не от страха, а от привычки держать при себе лишние слова. Платье на ней было простое, серое, перешитое не по фигуре: плечи чуть широковаты, рукава коротковаты, подол явно когда-то принадлежал женщине выше ростом. Зато передник — чистый. Не новый, не белоснежный, но выстиранный старательно, до жёсткости ткани.