Она листала медленно.
Даты.
Имена.
Суммы.
Слишком много детей.
Слишком много коротких пометок.
«Умер» встречалось чаще, чем хотелось бы.
Намного чаще.
Она дошла до последней заполненной страницы. Томми был там. «Томас М., мальчик, две недели. Мать: К. Мармон. Плата: десять фунтов. Оставлен для воспитания. Слаб».
— Томми, — сказала Амелия.
— Мисс Мармон плакала, когда уходила, — тихо сказала Эмма.
Амелия подняла взгляд.
— Ты её видела?
— Да. Она работала в баре. Хорошенькая. Боялась, что хозяин выгонит. Сказала, что вернётся, когда найдёт место.
— Когда это было?
— Две недели назад.
— Адрес есть?
Эмма подошла ближе, показала пальцем на строку.
— Здесь. Но миссис… вы говорили, что писать ей не нужно.
Амелия очень медленно закрыла книгу.
Комната на секунду стала слишком тихой.
— Я говорила?
— Да, мэм.
— Почему?
Эмма колебалась.
Амелия видела, как девушка выбирает между страхом перед прежней хозяйкой и тем, что увидела вчера.
— Эмма.
— Вы сказали, что матери часто меняют мнение, а это мешает делу.
Амелия усмехнулась.
Но без веселья.
— Делу. Какое удобное слово. Под ним можно похоронить что угодно.
Она провела рукой по книге.
Пальцы остановились на слове «умер».
Внутри поднялась волна отвращения.
Не истерического. Холодного. Собранного.
Она не знала, убивала ли прежняя Амелия детей. Не знала, доводила ли до смерти намеренно. Не знала, была ли она монстром, циничной коммерсанткой или просто женщиной, которая однажды решила экономить там, где нельзя.
Но итог лежал перед ней.
В переплёте.
В строках.
В аккуратных пометках.
— Слушай меня внимательно, — сказала Амелия.
Эмма выпрямилась.
— С сегодняшнего дня эта книга ведётся иначе. Не только деньги и итог. Каждый ребёнок: кормление, стул, моча, температура, кашель, кожа, сон. Каждый день. Если кто-то не умеет писать — будет говорить тебе или мне. Если кто-то забудет — будет мыть двор зубной щёткой. Хотя зубных щёток здесь, подозреваю, мало, так что найдём аналог похуже.
Эмма моргнула.
— Стул, мэм?
— Да, Эмма. Добро пожаловать в медицину. Здесь всё важное либо пахнет, либо болит, либо течёт.
На лице Эммы впервые проступил настоящий ужас пополам со смехом.
— Я… поняла.
— Не уверена. Но привыкнешь.
Амелия взяла лист бумаги.
Рука сама потянулась к перу. И тут она поняла, что писать пером не так просто, как ручкой. Чернила густые, перо цепляет бумагу, линии выходят неровными.
— Чудесно, — пробормотала она. — Даже канцелярия против меня.
Эмма тихо сказала:
— Я могу записывать.
Амелия посмотрела на неё.
— Можешь?
— Да, мэм. У меня ровный почерк.
— Покажи.
Эмма села осторожно, словно не была уверена, имеет ли право занимать стул у хозяйского стола. Взяла перо. Обмакнула. Написала на свободном краю листа: «Томас М. — наблюдение».
Почерк действительно был ровный. Чёткий. Чуть угловатый.
— Отлично, — сказала Амелия. — Ты назначена секретарём санитарного переворота.
Эмма подняла глаза.
— Кем?
— Потом объясню. Пиши.
И они начали.
Сначала список детей.
Томас — Томми. Жар, слабость, эпизод остановки дыхания или резкого угнетения дыхания, наблюдение каждые пятнадцать минут, вода по каплям, чистое бельё, тепло.
Мэри-Энн — девочка, около месяца, опрелости, плач сильный, кормление проверить.
Джозеф — мальчик, три месяца, кашель, но активен.
Лили — девочка, две недели, холодные конечности, плохо сосёт.
Сэмюэл — крепкий, громкий, раздражённый жизнью, но пока без признаков опасности.
Ещё один — без имени, принесён ночью три дня назад, мать назвалась мисс Браун, возможно ложное имя.
Амелия остановилась.
— Без имени?
Эмма кивнула.
— Вы сказали, что имя дадут, когда пристроят.
Амелия прижала пальцы к переносице.
— Вот сейчас я опять пытаюсь подобрать приличные слова.
— Не получается?
— Получается только непечатное, а бумагу жалко.
Эмма смотрела на неё почти с любопытством.
— Непечатное?
— Это когда воспитанная женщина мысленно говорит то, от чего у невоспитанного мужчины краснеют уши.
Эмма быстро опустила голову, но плечи её дрогнули.
Амелия заметила.
— Пиши: временно — Уильям.
— Почему Уильям?
— Потому что ребёнок должен как-то называться. Даже временно. Особенно временно.
Эмма записала.