За окном сгущался сырой английский день.
Не дождь — пока нет. Но воздух за стеклом был влажный, серый, липкий. По стеклу сползали мутные дорожки конденсата. На улице, за узким передним садиком, проходили люди: женщина в тёмной шали, мальчишка с корзиной, молочник с тележкой. Колёса скрипели по мостовой. Где-то далеко крикнул торговец, протяжно, нараспев. Угольный дым висел над крышами низкой серой пеленой.
Англия.
Викторианская, мрачная, красивая только на открытках и в сериалах, где никто не передаёт запах влажной шерсти, канализации, дешёвого угля и тревоги.
Амелия подумала, что если когда-нибудь вернётся домой — хотя слово «если» вдруг кольнуло так больно, что она отложила его подальше, — она лично придёт к каждой девочке, мечтающей попасть в прошлое, и заставит её один час постоять в этой прачечной.
Без романтики.
Без герцога.
С тазом.
— Мэм, — тихо сказала Эмма.
— Что?
— Вы улыбаетесь.
— Я представляю воспитательную работу с любительницами исторических романов.
Эмма не поняла, но разумно промолчала.
Они продолжили.
К полудню Амелия уже имела больше информации, чем утром, и от этого стало не легче.
Прежняя Амелия принимала детей официально под видом воспитания, временного ухода или дальнейшего устройства. Иногда брала плату на месяцы вперёд. Иногда — единовременную сумму. Иногда обещала «добрую семью». Записи в книге были слишком аккуратными там, где касались денег, и слишком скудными там, где касались жизни детей.
Это говорило многое.
Плохое.
Очень плохое.
Но Амелия пока не могла позволить себе роскошь морального приговора.
Приговоры не стирают пелёнки.
Не снижают жар.
Не помогают пережить проверку.
Она закрыла книгу и поднялась.
— Теперь дом.
Эмма тоже встала.
— Что именно?
— Всё. Покажешь мне всё, что обычно не показывают посетителям.
Эмма несколько секунд смотрела на неё.
Потом кивнула.
— Идёмте.
Они начали с детских.
Первая комната — та самая, где вчера был Томми. После утренней суеты она выглядела лучше, но Амелия видела не «лучше», а «сколько ещё исправлять».
Два окна, одно открывалось плохо. Подоконник в старой краске, местами вздувшейся от сырости. Шесть колыбелек, слишком близко. Матрасики набиты чем-то вроде конского волоса или соломы, часть влажновата. Пол досчатый, щели тёмные. У камина сушились пелёнки — это она запретила сразу.
— Не у огня над детьми. Дым, пыль, запах. Сушить в прачечной или на верёвках, если погода позволяет.
Мэри, сидевшая возле Томми, вскочила.
— Да, мэм.
У Мэри были красные глаза, но ребёнок рядом с ней дышал ровнее. Она записывала палочками на листке — вдохи, как могла. Неровно, смешно, но записывала.
Амелия взяла лист.
— Это что?
Мэри вся сжалась.
— Я… я не очень хорошо пишу, мэм.
На бумаге были кривые черточки группами.
Амелия посмотрела на Мэри. Потом на Томми.
— Зато считаешь.
Мэри моргнула.
— Да, мэм.
— Значит, годишься.
У девушки лицо вдруг стало таким, будто ей дали не похвалу, а кусок хлеба после голода.
Амелия отвернулась первой.
Нельзя слишком размягчаться. Люди цепляются за это и начинают ждать чуда. А чудес у неё не было. Только система, злость и руки.
Во второй детской было хуже.
Комната меньше, воздух тяжелее, в углу — следы плесени. Там стояли две колыбели и старая кровать, на которой, как объяснила Эмма, иногда спала женщина после родов, если не могла сразу уйти.
Амелия остановилась на пороге.
Запах ударил в лицо: сырость, старый матрас, молоко, пот.
Она медленно повернулась к Эмме.
— Здесь лежат женщины после родов?
— Иногда.
— На этом?
— Да, мэм.
Амелия подошла к кровати, нажала ладонью на матрас. Сыроватый. Комковатый. Простыня хоть и сменённая, но сама постель старая, пропитанная всем, чем не должна быть пропитана.
В голове вспыхнули слова: инфекция, послеродовая горячка, сепсис, кровотечение, слабость, грязные руки, грязное бельё.
Она слышала за спиной дыхание Эммы.
— Сжечь, — сказала Амелия.
— Мэм?
— Матрас. Если нельзя сжечь — вынести. Но лучше сжечь.
— Это дорого.
Амелия повернулась.
— А похороны дешевле?
Эмма побледнела.
— Нет, мэм.
— Тогда запомни первое правило нашего нового дома: дешевле предупредить, чем хоронить. Хотя я подозреваю, что в этой эпохе это звучит как опасная ересь.
— Нового дома? — тихо спросила Эмма.
Амелия замерла.