Бетси тихо сказала:
— Это будет дорого.
— Дешевле, чем суд, — ответила Амелия.
В прачечной стало тихо.
Она не собиралась говорить это вслух. Но сказала. И, может быть, правильно.
Пусть понимают.
Не всё, но главное: ситуация опасна.
Когда они вернулись в дом, Амелия почувствовала голод.
Не романтический «ах, я весь день не ела», а конкретный, злой, желудочный. Вчера она почти ничего не съела. Сегодня только глоток слабого чая, который Мэри сунула ей утром с таким видом, будто приносит лекарство от бешенства.
На кухне Марта встретила её молчаливым сопротивлением.
Она стояла у стола, месила тесто или что-то похожее, и всем телом демонстрировала: она готовит, она важная, и всякие санитарные революции не должны трогать священный уклад кухни.
Кухня была самым живым помещением дома.
Тепло от очага. Запах дрожжей, овсянки, варёного лука, угля и мокрых юбок. На крючьях висели кастрюли, в углу стояли мешки с мукой, на полке — банки с крупами, солью, сушёными травами. Узкое окно выходило во двор, где между серыми стенами на верёвках уже висели вчерашние пелёнки, похожие на белые флаги после неудачной войны.
Амелия вдохнула.
— Марта.
— Мэм.
— Что у нас есть для детей?
Марта напряглась.
— Молоко. Каша. Вода.
— Молоко откуда?
— От молочника.
— Сегодняшнее?
Пауза.
— Утреннее.
— Кипятилось?
Марта посмотрела так, будто Амелия спросила, крестили ли корову.
— Нет, мэм.
— Теперь кипятить.
— Но молоко…
— Марта.
Кухарка замолчала.
Амелия подошла к столу ближе.
— Я понимаю, что я сегодня рушу вам привычный мир. Мне почти жаль. Но если у ребёнка понос от грязного молока, страдает не ваш привычный мир, а ребёнок. Поэтому молоко кипятить. Воду кипятить. Посуду для детей обдавать кипятком. Ложки не облизывать. Пальцы в рот детям не совать. Если упало на пол — это не «Господь простит», это мыть.
Марта глядела на неё тяжело.
— Вы говорите так, будто мы дикари.
Амелия сдержалась.
Почти.
— Нет, Марта. Дикари хотя бы иногда живут на свежем воздухе.
Эмма кашлянула.
Марта вспыхнула.
— Мэм!
— Что? Я сказала «иногда». Это почти комплимент.
Кухарка поджала губы, но спорить не стала. Зато взяла кувшин с молоком так, будто собиралась утопить в нём всё своё негодование.
— И ещё, — сказала Амелия.
Марта застыла.
— Мне нужна еда.
— Вам?
— Да, представляете, хозяйка дома тоже биологический организм. Что-нибудь простое. Хлеб. Сыр. Каша. Чай. И Эмме тоже.
Эмма резко подняла голову.
— Мне не нужно, мэм.
— Нужно. Я видела, как ты стоишь. Если упадёшь, я буду раздражена. А я и так сегодня почти исчерпала запас благодушия.
Марта посмотрела на Эмму.
В этом взгляде было много: любопытство, раздражение, оценка. Видимо, служанка за хозяйским столом кухни — тоже маленькая революция.
Амелия заметила.
— Марта, если ты сейчас начнёшь думать сословными категориями, думай быстрее. Мне нужна Эмма с работающей головой, а голова работает лучше, если её иногда кормить.
— Да, мэм, — буркнула Марта.
Через несколько минут Амелия сидела за кухонным столом с куском хлеба, сыром, миской овсяной каши и чашкой чая, в котором было больше характера, чем вкуса.
Эмма сидела на краю скамьи напротив, сначала так прямо, будто ожидала наказания за каждый глоток. Потом голод победил воспитание, и она начала есть быстро, но аккуратно.
Амелия наблюдала исподтишка.
Худая. Недокормленная? Возможно. Но не истощённая. Руки с мозолями. Ногти чистые. На запястье старый синяк, уже желтеющий.
— Кто тебя ударил? — спросила Амелия.
Эмма замерла.
— Что?
Амелия кивнула на запястье.
— Синяк.
Эмма машинально прикрыла руку.
— Ничего. Ударилась.
— О чью руку?
Марта у очага перестала двигаться.
Эмма опустила глаза.
— Сара схватила. Позавчера. Я сказала, что нельзя оставлять Лили мокрой.
Амелия медленно положила хлеб.
— Сара.
— Она уже ушла, мэм.
— Как предусмотрительно с её стороны.
Эмма сказала тихо:
— Вы не знали.
Это прозвучало не как оправдание. Как проверка.
Амелия посмотрела на неё.
Врать? Прямо? Сказать «я многое не знала»? Это почти правда. Слишком почти.
— Теперь знаю, — ответила она.
Эмма кивнула.
Приняла.
Пока.
После еды они вернулись в кабинет.