Она никогда не любила смотреть на этот момент слишком долго.
Чужое счастье было тёплым. Светлым. Живым.
И немного острым.
Как иголка под ногтем.
Своих детей у Амелии не было.
Когда-то, очень давно, ещё до седины у висков и до привычки пить кофе так, будто это лекарство, она тоже стояла перед зеркалом и представляла, как будет выглядеть беременной. Думала, что будет ворчать, что станет смешной, круглой, неуклюжей. Что будет ругаться с мужем из-за имени. Что купит маленькие носочки. Что, возможно, будет ужасной матерью, потому что терпения у неё столько же, сколько у кошки в ванной, но ребёнок как-нибудь привыкнет.
Ребёнок не появился.
Сначала были надежды. Потом обследования. Потом слова врачей, сказанные мягко, слишком мягко, оттого ещё больнее. Потом муж, который сперва держал её за руку, потом начал задерживаться на работе, потом однажды сказал: «Ты же понимаешь, я тоже хотел семью».
Амелия понимала.
Она вообще слишком многое понимала.
Именно поэтому потом не стала устраивать сцену, бить посуду, рыдать в подъезде или звонить ему ночами. Она просто собрала его вещи в два чемодана, поставила у двери и сказала:
— Иди. Только не возвращайся, когда поймёшь, что ребёнок — это не гарантийный талон на счастье.
Он не вернулся.
Она тоже не позвала.
Вместо этого Амелия ушла в работу так, как уходят в монастырь, в запой или в войну. Сначала акушерство. Потом реабилитация. Потом всё вместе: роды, осложнения, недоношенные, женщины после тяжёлых травм, дети, которых надо было вытаскивать не только из смерти, но и из чужого равнодушия.
Она не стала матерью.
Она стала той, кто возвращал детей матерям.
Иногда ей казалось, что это честнее.
Иногда — что это просто наказание с красивым названием.
— Амелия, — позвала Инга тише обычного.
— Что?
— Сядь.
— Не начинай.
— Ты белая.
— Я всегда аристократически бледна.
— Ты серая.
— Тогда это уже английская аристократия. Ещё лучше.
Инга подошла ближе. Невысокая, плотная, с коротко стриженными тёмными волосами, в мятой форме, она выглядела так, будто могла одной рукой удержать каталку, второй — ординатора, а третьей, если бы она у неё была, дать по лбу заведующему. Амелия любила её именно за это.
— Ты двое суток не спала.
— Врёшь. Я моргала.
— Это не считается.
— У нас в отделении считается всё, что длится больше трёх секунд.
Инга посмотрела на неё тем самым взглядом, от которого даже главврач начинал вспоминать, что у него есть совесть.
— Сядь, Дайер.
Амелия поморщилась.
Фамилия ей досталась от матери. Английская, чужая на слух в их городе, но к ней давно привыкли. Амелия Дайер. В детстве её дразнили «леди Дайер», потом «англичанкой», потом просто «ведьмой», когда она начала работать так, что остальные не успевали за её темпом.
— Не командуй мной, женщина. Я старше.
— На три года.
— В нашем возрасте это уже историческая эпоха.
Она всё-таки отошла от стола. Сделала шаг. Второй.
Пол под ногами вдруг стал странно мягким, будто покрытым толстым слоем ваты. Свет расплылся. Звуки отодвинулись. Крик ребёнка стал дальним, как из другого здания.
Амелия остановилась.
— Вот только не это, — сказала она раздражённо. — У меня нет времени на драматические обмороки.
— Амелия?
Она хотела ответить. Хотела сказать что-нибудь язвительное, потому что умирать молча было бы невоспитанно и совершенно не в её стиле.
Но в груди вдруг сжало.
Не больно даже — страшно.
Будто внутри кто-то взял сердце в кулак.
Амелия схватилась за край металлического стола. Пальцы скользнули по холодной поверхности.
Инга уже была рядом.
— Амелия!
— Не ори, — выдохнула она. — Детей разбудишь.
Мир качнулся.
Лицо Инги стало совсем близким. Глаза — испуганные, злые, мокрые.
— Носилки! Быстро!
Кто-то побежал.
Кто-то сказал её имя.
Глупо. Все вдруг начали говорить её имя так, будто оно могло удержать.
Амелия попыталась вдохнуть и не смогла.
Как странно, подумала она. Всю жизнь учила других дышать. Всю жизнь считала чужие вдохи. Первый вдох ребёнка. Тяжёлый вдох женщины после боли. Судорожный вдох матери, которой сказали: «Жив».
А свой — упустила.
Глупость какая.
Непрофессионально.
Перед глазами вспыхнула белая лампа. Потом лицо Инги. Потом маленький свёрток на руках у медсестры у дальней стены.
Ребёнок всё ещё плакал.
Живой.
Ну и отлично.
Амелия хотела улыбнуться, но не поняла, получилось ли.