Эмма напряглась.
— Не обязательно твой отец. Но да, люди с именами, которым выгодно выглядеть милосердными. Священник. Женские благотворительные общества. Врачи, если найдётся хоть один не оскорблённый тем, что женщина умеет думать. И чиновник, если нас всё-таки придут проверять.
— Чиновник?
Амелия кивнула.
— Если власть придёт закрывать, нужно сделать так, чтобы ей выгоднее было не закрыть, а взять под наблюдение и похвастаться реформой.
Эмма смотрела на неё так, будто Амелия говорила на неизвестном языке.
— Вы хотите, чтобы они… гордились вами?
— Нет. Я хочу, чтобы они гордились собой, используя меня. Это дешевле, чем бороться с их самолюбием.
Эмма медленно села.
— Вы действительно другая.
Сказано было тихо.
Не как обвинение.
Как факт.
Амелия почувствовала, как внутри всё на секунду остановилось.
Опасно.
Очень опасно.
Она повернулась к камину, взяла щипцами уголёк, поправила его, хотя в этом не было необходимости.
— Люди меняются, когда видят достаточно грязи, Эмма.
— За одну ночь?
Амелия усмехнулась.
— Иногда одной ночи хватает. Особенно если в ней чуть не умер ребёнок.
Эмма молчала.
Амелия чувствовала её взгляд.
Потом девушка сказала:
— Я не скажу.
Амелия медленно обернулась.
— Что?
— Что вы другая. Я не скажу.
В комнате потрескивал огонь. Дождь стучал по стеклу. Из кухни доносился голос Марты, недовольный, но уже деловой.
Амелия смотрела на рыжую девушку с веснушками, незаконную дочь неизвестного джентльмена, служанку в доме с дурной славой, и понимала: вот он, первый настоящий союз.
Не дружба ещё.
Не преданность.
Сделка.
Но хорошая сделка.
— Почему? — спросила Амелия.
Эмма подняла подбородок.
— Потому что эта другая вы мне нравится больше.
Амелия несколько секунд молчала.
Потом сказала:
— Эмма, это почти самое романтичное, что мне говорили за последние сутки.
Девушка не выдержала и улыбнулась.
Улыбка у неё оказалась неожиданно яркой, детской и очень короткой, будто она сама испугалась, что позволила себе лишнее.
Амелия сделала вид, что не заметила.
— Идём. У нас матрас к казни приговорён.
Во дворе под дождём сжигать матрас оказалось невозможно, но вынести его — возможно.
Это стало событием.
Нора командовала Бетси и Лиззи. Марта вышла на порог кухни с ложкой в руке. Мэри выглянула сверху из окна детской. Рут, укутанная в шаль, сидела у кухни и смотрела огромными глазами, как из дома выносят старую подстилку, будто изгоняют злого духа.
Матрас оказался тяжелее, чем выглядел, сырой, с пятнами, которые Амелия отказалась рассматривать подробно. Его протащили по коридору, оставляя за собой запах плесени.
— На задний двор, под навес, — распорядилась она. — Как только дождь кончится — сжечь.
Марта пробормотала:
— Добрую вещь…
Амелия резко повернулась.
— Марта.
Кухарка замолчала.
— Если тебе хочется спать на этой доброй вещи, я могу уступить.
Марта отступила.
— Нет, мэм.
— Вот и я не хочу, чтобы на ней рожали.
На этот раз никто не возразил.
Кровать вымыли горячей водой с мылом. Потом ещё раз. Потом Амелия заставила Лиззи принести щётку и пройтись по щелям.
— Мэм, там чисто!
Амелия присела рядом, провела белой тканью по углу. Ткань стала серой.
Она показала Лиззи.
— Это у нас что? Призрак чистоты?
Лиззи покраснела.
— Я не видела.
— Теперь видишь. Очень полезное упражнение.
Эмма у окна записывала: «Комната для рожениц: матрас удалить, кровать вымыта, бельё чистое, проветривание».
Амелия вдруг остановилась и оглядела комнату.
При дневном свете, с открытым окном, с вынесенным матрасом, она выглядела жалко. Но уже не безнадёжно. Стены нужно мыть. Плесень — выводить. Шторы — снять и постирать. Кровать — переставить ближе к свету, но не на сквозняк. Нужен столик для чистых вещей. Кувшин. Таз. Отдельные тряпки. Стул для помощницы. Полка для трав и белья.
Она видела это сразу — не как мечту, а как схему.
План помещения.
Потоки.
Грязное — туда.
Чистое — сюда.
Женщина — здесь.
Ребёнок — рядом, в тепле.
Наблюдение.
Записи.
— Эмма, пиши.
Девушка подняла перо.
— Назовём эту комнату родовой.