Амелия встала так быстро, что кресло скрипнуло.
— Громко — это хорошо.
В детской Томми действительно плакал.
Слабо, но сердито.
Амелия взяла его на руки, проверила лоб, дыхание, цвет кожи. Жар ещё был, но меньше. Губы влажнее. Руки тёплые. Он недовольно сморщил лицо и попытался отвернуться от ложечки с водой.
— Ах, вот как, — сказала Амелия. — Вчера мы почти уходили в закат, а сегодня уже выбираем меню? Прекрасно. Значит, будем жить.
Мэри улыбалась так, будто это её личная победа.
Возможно, так и было.
— Он лучше, мэм?
— Пока не пляшем. Но да, лучше.
— Я считала, как вы велели.
— Вижу. Молодец.
Мэри замерла.
Одно слово.
Молодец.
И у неё на глазах появились слёзы.
Амелия вздохнула.
— Только не рыдай над ребёнком. У нас влажность и так высокая.
Мэри быстро вытерла глаза.
— Да, мэм.
Томми снова пискнул.
Амелия осторожно уложила его.
В комнате было тихо. Другие дети спали. У камина тлел огонь, завернутые кирпичи лежали у колыбелей, не касаясь детей. Воздух пах молоком, чистым бельём, углём и слабым настоем ромашки.
Не идеально.
Но уже не вчерашний кошмар.
Амелия стояла между колыбелями и вдруг почувствовала такую усталость, что на секунду захотела сесть прямо на пол.
Не села.
Пока рано.
За её спиной тихо вошла Эмма.
— Мэм.
— Что ещё случилось?
— Ничего. Просто… Рут уснула. Нора сказала, комната готова.
Амелия кивнула.
— Хорошо.
Эмма помолчала.
— Вы тоже должны спать.
— Это что, заговор? Вчера меня Инга пыталась уложить, сегодня ты.
— Кто такая Инга?
Амелия закрыла глаза.
Ошиблась.
Усталость.
— Моя… старая знакомая.
Эмма не стала спрашивать дальше.
За это Амелия была ей благодарна.
Она вышла из детской, тихо прикрыв дверь.
В коридоре было полутемно. На стене коптила лампа, бросая жёлтый круг света на облупленную краску. Внизу звякнула посуда. Дождь всё ещё стучал по стеклу.
Дом пах иначе.
Всё ещё старо, сыро, бедово.
Но теперь в этом запахе был кипяток.
Мыло.
Работа.
И что-то ещё.
Очень слабое.
Похожее на шанс.
Амелия вернулась в кабинет, закрыла книгу умерших, положила на неё ладонь.
— Я не знаю, что ты натворила, прежняя миссис Дайер, — сказала она тихо, чтобы слышала только Эмма, а может, и никто. — Но теперь это мой дом. И если мне придётся разгребать твоё прошлое, я сделаю это. С проклятиями, списками и кипячёной водой.
Эмма стояла у двери.
— Списки уже готовы, мэм.
Амелия посмотрела на неё.
И рассмеялась.
Тихо. Устало. По-настоящему.
— Вот за это я тебя оставлю.
— Вы уже оставили.
— Не дерзи начальству.
— Да, мэм.
Но в голосе Эммы впервые появилась тонкая, почти незаметная насмешка.
Амелия услышала.
И почувствовала странное облегчение.
Живая.
Девчонка живая.
Значит, сработаемся.
Поздно вечером, когда все наконец разошлись, Амелия снова поднялась в свою комнату.
На этот раз она не падала от ужаса и не бежала на плач. Она шла медленно, держась за перила, чувствуя каждую ступеньку. Дом скрипел под ногами, но уже знакомо. За дверями спали дети, служанки, беременная Рут, уставшая Нора, ворчливая Марта, рыжая Эмма с чернильным пятном на пальце.
Снаружи шумел дождь.
В комнате её ждало зеркало.
Амелия остановилась перед ним.
Молодая женщина в тёмном платье смотрела на неё из мутного стекла. Волосы растрепались, под глазами легли тени, на рукаве пятно мыла, на манжете — чернила. Лицо было уставшее. Но уже не чужое.
Пока не своё.
Но и не совсем чужое.
— Ну что, — сказала она отражению. — Первый день реформы пережили. Уволили одну мерзавку, нашли одну умницу, приняли одну беременную, почти не убили кухарку, спасли одного мальчика и придумали, как вляпаться ещё глубже. Продуктивно.
Она расстегнула ворот платья, с трудом добралась до шнуровки.
— Завтра священник, соседка, закупки, документы и, возможно, первые попытки общества сожрать меня с гарниром.
Корсет наконец поддался.
Амелия вдохнула свободнее.
— Ничего. Подавятся.
Она легла, но не сразу закрыла глаза.
В голове выстраивались планы.
Комнаты.
Расписание.
Письма матерям.
Список умерших.
Список живых.
Проверка.
Священник.
Соседка Уилкс.
Отец Эммы — пока в дальний ящик.
Рут — осмотреть утром подробнее, питание, покой, выяснить риски.