Город давил.
Не громко.
Но постоянно.
Взглядами. Шумом. Запахами.
Люди смотрели.
Не все.
Но достаточно.
Женщина в приличном платье, с прямой спиной, с выражением лица, которое не просит разрешения — это вызывало интерес.
А рядом с ней — служанка.
Рыжая.
С веснушками.
— Вас знают, — тихо сказала Эмма.
— Уже?
— Да.
— Прекрасно. Значит, слухи работают быстрее, чем я.
Они свернули за угол.
Здесь было шумнее.
Рынок.
Крики, торг, запахи — мясо, рыба, овощи, хлеб, дым, люди.
И там же — сцена.
Голос.
Женский.
Резкий.
— Я сказала — убирайтесь!
Амелия остановилась.
На крыльце небольшого дома стоял мужчина. Лет сорока. Плотный. Лицо красное, раздражённое.
Перед ним — женщина.
— Я только хотела… — начала она.
— Хотела? — перебил он. — Вам не платят за «хотела»! Вам платят за то, чтобы вы делали, что сказано!
— Я делала! Я просто…
— Вы просто слишком много думаете!
Люди вокруг уже начали останавливаться.
— Это не ваше дело, — сказал мужчина громче. — Вы женщина. Вы должны знать своё место!
Женщина побледнела.
— Я медсестра, — тихо сказала она.
— Была! — рявкнул он. — Пока не решила, что знает лучше врача!
Вот оно.
Амелия почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло.
— И что вы сделали? — спросила она, уже подходя ближе.
Мужчина обернулся.
— А вы кто?
— Человек, который задаёт вопросы.
— Это не ваше дело.
— Уже моё.
Женщина стояла между ними.
Худая. Уставшая. Но взгляд — прямой.
— Я сказала, что ребёнка нельзя кормить тем, что ему давали, — сказала она тихо. — Он захлёбывался.
— И кто вы такая, чтобы указывать? — зло бросил мужчина. — Врач сказал — значит, так и надо!
— Врач его даже не осматривал!
Толпа зашевелилась.
Амелия сделала шаг вперёд.
— И вы её увольняете за то, что она пыталась не дать ребёнку умереть?
— Я увольняю её за неповиновение!
— Конечно, — кивнула Амелия. — Это гораздо страшнее, чем смерть.
Мужчина уставился на неё.
— Вы вообще кто?
— А вы?
Пауза.
Он скривился.
— Это моя клиника.
Амелия медленно улыбнулась.
— Тогда мне жаль ваших пациентов.
Толпа тихо зашумела.
Женщина рядом с ней сжала кулаки.
— Убирайтесь, — бросил мужчина. — Обе.
Амелия повернулась к женщине.
— Как вас зовут?
— Сара… — она осеклась. — Нет… Анна.
— Анна, — повторила Амелия. — Вы хотите работать?
Мужчина фыркнул.
— Её никто не возьмёт.
Амелия даже не посмотрела на него.
— Анна?
Пауза.
— Да.
— Тогда идёте со мной.
Тишина.
— Куда? — прошептала женщина.
— Работать.
Мужчина рассмеялся.
— Удачи. Посмотрим, сколько вы протянете с такими принципами.
Амелия наконец повернулась к нему.
— Дольше, чем ваши пациенты, — сказала она спокойно.
И пошла.
Не оглядываясь.
Анна стояла секунду.
Потом — пошла за ней.
Эмма шла с другой стороны.
И впервые за всё время у Амелии появилось ощущение, что она делает не просто «правильно».
А вовремя.
Они шли молча.
Пока не свернули в более тихую улицу.
Анна остановилась.
— Вы не знаете, кого взяли.
— Знаю достаточно, — ответила Амелия.
— Меня выгнали.
— Я заметила.
— Меня считают сложной.
— Это комплимент.
Анна посмотрела на неё.
— Вы не боитесь?
— Чего?
— Что я буду спорить.
Амелия усмехнулась.
— Я на это рассчитываю.
Эмма тихо фыркнула.
Анна медленно кивнула.
— У меня есть дочь.
— Отлично.
— Это не проблема?
— Это бонус.
— Ей тринадцать.
— Значит, уже умеет помогать.
Анна посмотрела на неё дольше.
— Вы странная.
— Уже слышала.
Они пошли дальше.
И впервые за всё утро Амелия почувствовала, что город не только давит.
Он даёт.
Людей.
Возможности.
И проблемы.
Которые она, по всей видимости, собиралась решать.
Сама.
Анна пошла за ними не сразу.
Сначала она стояла на мокром каменном тротуаре, прижимая к груди небольшой потрёпанный саквояж, который ей, видимо, выкинули следом. Стояла слишком прямо — из тех женщин, которые могут потерять место, деньги, крышу, но не позволят чужому человеку увидеть, как у них подгибаются колени. Лицо бледное, узкое, с чёткими скулами; тёмные волосы убраны под простую шляпку не модно, зато аккуратно: ни одной растрёпанной пряди у висков, ни той привычной неряшливости, которая выдаёт усталость, равнодушие или запущенность. Пальто на ней было старое, с вытертыми сгибами на локтях, но вычищенное щёткой. Манжеты белые. Перчатки дешёвые, серые, штопаные у большого пальца, однако на пальцах не было грязи. Ногти коротко подстрижены. Руки тонкие, жилистые, с красноватыми костяшками, как у человека, который много моет, стирает, держит чужие тела, переворачивает больных, меняет бельё и не делает вид, что уход — это молитва, а не работа.