Амелия смотрела на неё и считала.
Не деньги — пока нет.
Пользу.
Чистые руки. Привычка к порядку. Умение спорить. Не испугалась мужчины, который публично орал на неё перед лавкой. Не заплакала, не начала оправдываться перед толпой, не стала умолять. Держалась. Ошиблась только в одном: спорила там, где у неё не было власти.
Это лечилось.
Или использовалось.
— Вы идёте? — спросила Амелия.
Анна подняла взгляд.
Глаза у неё были карие, тёмные, уставшие, но живые. Не потухшие. В таких глазах часто живёт бедность, злость и привычка не ждать подарков.
— Я не привыкла идти за незнакомыми женщинами по улице, миссис…
— Дайер, — подсказала Эмма.
Анна коротко посмотрела на рыжую девушку.
— Миссис Дайер.
Амелия отметила этот взгляд. Быстрый, оценивающий. Анна не просто услышала имя — она его узнала. Значит, слухи о доме ходят достаточно широко, чтобы даже медсестра из чужой клиники держала его в голове как нечто сомнительное.
Прекрасно.
То есть нанимает она не просто работницу, а человека, который уже может считать её опасной.
— Разумная привычка, — сказала Амелия. — Но сегодня вам выбирать между незнакомой женщиной, которая предлагает работу, и знакомым мужчиной, который только что выставил вас на улицу. Взвесьте риски. Я подожду три вдоха. Дольше не обещаю, у меня дома младенцы, закупки и желание устроить революцию в отдельно взятом квартале.
Анна моргнула.
Эмма опустила голову, но Амелия увидела, как дрогнули её губы.
Вокруг продолжалась жизнь. Мужчина на крыльце, всё ещё красный от злости, стоял у двери своей маленькой клиники — узкого кирпичного дома с потемневшей вывеской, где золотыми буквами когда-то было выведено имя врача. Краска на буквах облупилась. Под окном висел фонарь с мутным стеклом. На ступенях — грязные следы, видимо, от пациентов, которых впускали через переднюю дверь, если они могли платить, и через заднюю, если могли только надеяться.
Толпа расходилась неохотно. Уличная торговка с корзиной яблок ещё задержалась, явно надеясь на продолжение скандала. Мальчишка-газетчик стоял рядом с фонарным столбом и с интересом смотрел на Амелию, как на бесплатное представление. Две женщины в тёмных шалях шептались, прикрывая рты ладонями, но глаза у них были острые, голодные до чужого падения.
Амелия почти слышала, как слух уже побежал по улице.
Миссис Дайер забрала выгнанную медсестру.
Миссис Дайер спорила с врачом.
Миссис Дайер опять что-то задумала.
Пусть.
Иногда слухи полезнее объявления в газете. Особенно если их вовремя направить.
Анна наконец сделала шаг.
— У меня дочь.
— Сколько лет?
— Тринадцать.
— Зовут?
— Мэгги.
— Где она сейчас?
— У соседки. Я заплатила за день. Думала, вернусь с жалованьем.
Голос не дрогнул, но в этом «думала» была такая тонкая трещина, что Амелия услышала её сразу.
Вот здесь уже не просто ресурс. Здесь — риск.
Женщина с ребёнком на руках отчаяннее, но и опаснее. Она не может позволить себе роскошь гордости слишком долго. Она согласится на многое, если увидит шанс. Но если решит, что её дочь используют или унижают, — вцепится зубами.
Хорошо.
Значит, нужно сразу выставить правила.
Не благотворительная подачка. Сделка.
Сделки уважают больше, чем милость.
— Заберём вашу Мэгги, когда закончим с закупками, — сказала Амелия. — Сегодня обе идёте ко мне. На испытательный срок.
Анна резко подняла голову.
— Обе?
— Я не коллекционирую трагические истории, мисс…
— Анна Хейл.
— Миссис или мисс?
Пауза была короткой, но тяжёлой.
— Вдова.
Амелия кивнула.
— Миссис Хейл. Я не коллекционирую трагические истории, миссис Хейл. Мне нужны руки. Ваши — для ухода. Руки вашей дочери — для простых поручений, если она аккуратна и умеет слушать. Никто не будет заставлять её таскать угольные мешки зубами или мыть полы до обморока. Но подавать бельё, считать пелёнки, держать чистую ткань, сидеть рядом с ребёнком и звать взрослую, если что-то не так, она сможет?