Анна медленно сказала:
— Она умеет читать.
Амелия остановилась.
Вот это уже интересно.
— Хорошо читает?
— Лучше многих взрослых.
В голосе Анны впервые прозвучало не защитное напряжение, а гордость.
Амелия повернулась к Эмме.
Рыжая девушка смотрела на неё уже с пониманием.
Записи.
Ещё одна грамотная девочка.
Ещё одни глаза.
Ещё одни руки.
Система начинала собираться быстрее, чем Амелия рассчитывала.
— Тогда Мэгги будет помогать с записями под присмотром Эммы, если окажется не глупее собственной матери.
Анна нахмурилась.
— Она не глупая.
— Отлично. Я люблю, когда люди возражают мне фактами, а не слезами.
Они двинулись дальше.
Улица становилась шире. По обеим сторонам тянулись дома из тёмного кирпича, с узкими фасадами, высокими окнами и чёрными от угольного дыма карнизами. Некоторые двери были выкрашены в глубокий зелёный или бордовый цвет, но краска местами потрескалась. На медных ручках тускло лежал влажный свет. Чёрные железные ограды отделяли маленькие палисадники от тротуара, и в этих палисадниках росло что-то упрямое, низкое, мокрое, прижатое к земле погодой.
С неба падала не дождь даже — мелкая водяная пыль, которая не сразу мочила, а сначала оседала на ресницах, на шляпке, на плечах, на тёмной ткани платья. Воздух был холодным и плотным. В нём смешивались угольный дым, лошади, мокрая шерсть, свежий хлеб из пекарни на углу, тухловатый запах канавы и резкая, почти приятная нота уксуса от лавки, где, видимо, мариновали овощи.
Колёса экипажа с хрустом прошли по камням, разбрызгивая грязь. Кучер в старом цилиндре ругнулся на мальчишку, который слишком близко подбежал к лошади. Где-то над головами хлопнуло окно. Женский голос крикнул:
— Том! Вернись с молоком, не то получишь!
Амелия машинально повернула голову.
Молоко.
Первый пункт.
— Миссис Хейл, — сказала она, не сбавляя шага. — Вы местная?
— Почти. Три года здесь.
— Где берут хорошее молоко?
Анна посмотрела на неё внимательнее.
— Для детей?
— Нет, для полировки серебра. Конечно, для детей.
— У Финча на углу дешевле, но он разбавляет. У мистера Баркера чище, но дороже. И он не любит давать в долг.
— Великолепно. Долг мне не нужен. Мне нужно, чтобы дети не получали воду с воспоминанием о молоке.
Анна впервые почти улыбнулась.
Улыбка была сдержанная, будто она давно отвыкла пользоваться лицом для чего-то, кроме усталости и настороженности.
— Тогда к Баркеру.
Молочная лавка оказалась небольшой, чистой по местным меркам и прохладной. Над дверью висела деревянная вывеска с нарисованной коровой, подозрительно счастливой для существа, живущего в викторианской Англии. Внутри пахло молоком, влажным деревом, соломой и металлом. На полках стояли кувшины с крышками, на прилавке — весы, мерные кружки, кусок чистой ткани. За прилавком мужчина с седыми бакенбардами и круглым животом натирал кружку полотенцем так важно, будто готовил хирургический инструмент.
Амелия отметила: пол подметён. Кувшины накрыты. У мужчины ногти не идеальные, но не чёрные. Запах кислого молока слабый, не доминирующий.
Уже лучше.
— Мистер Баркер? — спросила Анна.
Мужчина поднял глаза.
Увидел Анну, нахмурился.
Увидел Амелию — нахмурился сильнее.
— Чем обязан?
«Меня знают», — подумала Амелия.
И тут же: «Прекрасно. Значит, можно сразу работать с репутацией».
— Мне нужна регулярная поставка молока, — сказала она. — Чистого. Утреннего. Без разбавления. Для младенцев и женщин после родов.
Бакенбарды мистера Баркера шевельнулись.
— Для вашего дома?
— Да.
— Говорят, у вас…
— Говорят много, — перебила Амелия. — Обычно люди, которым нечем занять руки.
Он покраснел.
Анна едва заметно опустила глаза. Эмма смотрела на кувшины.
Амелия положила на прилавок монеты.
Не все. Ровно столько, чтобы разговор стал деловым.
— Я плачу за качество. Если молоко окажется разбавленным, кислым или грязным, я узнаю.
Баркер хмыкнул.
— И как же, мэм?
Амелия посмотрела на него спокойно.
— У меня дети. Они реагируют быстрее любой лаборатории.
Он не понял слова «лаборатория», но тон понял.
— У меня хорошее молоко.
— Тогда мы подружимся.
— Я не даю в долг.
— Я не прошу в долг.
— И не хочу, чтобы моё имя…
— Мистер Баркер, — сказала Амелия чуть тише, — если дети в моём доме будут поправляться на вашем молоке, ваше имя будут произносить с благодарностью. Если вы откажетесь, я найду другого молочника. Если тот окажется хуже, дети пострадают. Вы можете решить, где вам удобнее стоять: рядом с пользой или рядом со слухами.