Запах накрыл сразу.
Сухая ромашка — мягкая, пыльная, почти солнечная. Мята — холодная. Шалфей — терпкий. Лаванда — резкая, чистая, с горчинкой. Сушёные корни, кора, спиртовые настойки, мёд, воск, старое дерево, бумажные пакетики, верёвки и пыль. Запах был густой, но не грязный. Он напоминал старые аптечные шкафы, бабушкины сборы, больничные попытки пациентов «лечиться натуральным» и подругу-санитарку из прежней жизни, тётю Валю, которая могла по запаху отличить нормальную ромашку от травы, собранной «возле дороги и вместе с выхлопами».
Амелия вдруг почти услышала её голос:
«Амелька, травы — это не волшебство. Это руки, голова и мера. Нет меры — будет не лечение, а приключение с поносом».
Она едва заметно улыбнулась.
— Что вам угодно? — спросила женщина за прилавком.
Не старуха, как показалось бы издалека, а женщина лет шестидесяти, сухая, прямая, с лицом, изборождённым морщинами, и глазами такими светлыми, что они казались почти прозрачными. На ней было тёмное шерстяное платье, чистый передник и маленький чепец. Руки — узловатые, но ухоженные. Ногти короткие. Хороший знак.
Анна шагнула вперёд.
— Доброе утро, миссис Прайс.
Амелия повернула к ней голову.
— Вы знакомы?
— Я брала здесь ромашку для одной пациентки, — сказала Анна. — Здесь не подмешивают старую труху.
Миссис Прайс подняла бровь.
— Вы теперь рекомендуете меня незнакомым дамам, миссис Хейл?
— Только если они платят.
— Тогда добро пожаловать.
Амелия положила на прилавок список.
— Мне нужны травы для ухода за женщинами после родов, для слабых младенцев, для кожи, для лёгкого кашля и для желудка. Сразу уточню: мне не нужно ничего, что «успокаивает» ребёнка до состояния тряпки.
Миссис Прайс посмотрела на неё уже внимательнее.
— Многие просят именно это.
— Многие любят удобных младенцев. Я предпочитаю живых.
В лавке стало тихо.
Анна стояла справа, и Амелия боковым зрением видела, как та чуть повернула голову. Эмма у двери держала кувшин молока обеими руками, но тоже слушала.
Миссис Прайс медленно кивнула.
— Тогда ромашка, мята, укропное семя, фенхель, календула для мази, немного шалфея — осторожно, не для кормящих без нужды. Тимьян от кашля, но младенцам слабый настой и не всем. Корень алтея, если найдётся. Лён — для припарок.
Амелия почувствовала почти физическое облегчение.
Женщина знает, о чём говорит.
Не шарлатанка с пучками «от всего».
— Хорошо, — сказала она. — Малыми порциями. И свежее.
— Свежее дороже.
— Смерть от дешёвого выходит дороже.
Миссис Прайс вдруг улыбнулась.
— Вы не первая, кто это говорит, но первая за долгое время, кто говорит это о бедных младенцах.
Амелия не ответила сразу.
Она провела пальцами по сухой связке лаванды на прилавке. Колючие стебли, шершавые листья, тонкий аромат, который пробивался сквозь угольный город.
— Бедность не делает ребёнка менее живым, — сказала она наконец.
Анна опустила взгляд.
И Амелия поняла: попала.
Не в миссис Прайс. В Анну.
Женщина, которую только что выгнали за «слишком много думает», услышала не милость, не красивый лозунг, а рабочую позицию. В доме Амелии ей придётся тяжело. Там грязь, слухи, опасность, странная хозяйка, младенцы, беременная Рут и будущее, которое пока пахнет кипятком и уголовным делом. Но там её способность думать может стать не причиной увольнения, а основанием для места.
Амелия мысленно поставила галочку.
Анна почти наша.
Почти.
— Миссис Хейл, — сказала она, не глядя на неё, — посмотрите сборы. Что бы вы взяли для женщин после истощения? Безопасно. Без героизма.
Анна подошла к полке.
Двигалась она иначе, когда дело касалось ухода. Увереннее. Пальцы перебирали пакетики не суетливо, а точно. Она понюхала один, отложила. Второй взяла. На третьем нахмурилась.
— Этот старый.
Миссис Прайс тут же обернулась.
— Какой?
Анна протянула пакетик.
— Запах выдохся. Его можно в ванну, но не как лекарство.
Миссис Прайс взяла, понюхала, прищурилась.
— Верно.
Амелия молча наблюдала.
Вот.
Вот почему не деньги на хлеб и «до свидания».
Женщина видит качество. Знает запах. Не боится сказать продавцу, что товар старый. И делает это без истерики. Такая в доме нужна не как жалость, а как фильтр между детьми и чужой тупостью.
— Берём то, что выберет миссис Хейл, — сказала Амелия.
Анна резко посмотрела на неё.