В этом взгляде было удивление.
Ей давно не доверяли выбор.
Особенно публично.
Миссис Прайс тоже всё поняла. По крайней мере, её светлые глаза стали ещё внимательнее.
— Значит, миссис Хейл теперь при вас?
— Если выдержит мой характер, — сказала Амелия.
— Характер выдерживают не все.
— Зато дети иногда выживают именно благодаря скверному характеру взрослых.
Миссис Прайс усмехнулась и начала собирать травы в бумажные пакеты. Бумага шуршала. Сухие листья пересыпались мягко, корни стучали глухо, семена сыпались тонким дождём в маленький мешочек. Амелия следила за количеством и ценой. Деньги есть, но они не бесконечны. Дом не бедный, но прошлое тела могло оставить долги, скрытые платежи, обязательства. Нельзя сейчас распахивать кошелёк как идиотка, которой досталось наследство и острое чувство вины.
Помощь должна быть рассчитана.
Иначе через месяц её собственный «дом восстановления» превратится в тот же хаос, только с красивыми словами.
— Сколько? — спросила она.
Миссис Прайс назвала цену.
Амелия не стала спорить сразу. Посмотрела на Анну.
Та едва заметно качнула головой.
Дорого.
— Миссис Прайс, — сказала Амелия, — я беру не для светской дамы, которая хочет нюхать лаванду в гостиной. Я беру для дома, где будут рожать женщины, которых никто не ждёт, и где младенцам нужно пережить первые недели. Мне нужны регулярные поставки. Не сегодня один раз. Регулярно. Вы можете получить постоянного покупателя. Но не если начнёте с цены, достойной герцогини с мигренью.
Миссис Прайс прищурилась.
— Вы хорошо торгуетесь.
— Я плохо высыпаюсь. Это делает меня опасной.
Анна отвернулась к полке, но плечи её дрогнули.
Миссис Прайс пересчитала.
Снизила цену.
Не сильно.
Но достаточно, чтобы показать уважение.
Амелия заплатила.
— И ещё, — сказала она, забирая пакеты. — Если услышите, что женщина ищет место для тайных родов не у пьяной повитухи и не в подвале, где ей дадут грязную тряпку и молитву, пусть спросит миссис Дайер.
Миссис Прайс не изменилась в лице, но пальцы на прилавке остановились.
— Это опасные слова.
— Опаснее рожать в канаве.
— Вас за это не похвалят.
— Я не коллекционирую похвалы. Они плохо кормят детей.
Миссис Прайс смотрела на неё долго.
Потом кивнула.
— Я услышу — передам.
— Не всем. Только тем, кто действительно нуждается.
— Я не дура, миссис Дайер.
— Вот поэтому я и сказала вам.
Они вышли из лавки уже с несколькими свёртками. Дождь почти прекратился, но с крыш всё ещё капало. По улице прошла телега с углём, оставляя за собой чёрные следы. Влажный воздух сделал цвета глубже: кирпичи стали тёмно-красными, вывески — почти чёрными, лица людей — бледнее.
Анна несла часть пакетов. Держала их осторожно, как лекарства, а не покупки.
— Вы понимаете, что о вас начнут говорить ещё больше? — спросила она.
— Уже говорят.
— Хуже.
— Хуже — это когда приходят с полицией. Разговоры — это бесплатная реклама с плохим воспитанием.
Анна покачала головой.
— Вы не боитесь.
Амелия остановилась у витрины пекарни. За стеклом лежали круглые буханки, булочки, пироги с тёмной начинкой. Внутри мальчик сметал крошки с прилавка. Тёплый запах хлеба вышел на улицу и на секунду почти перебил уголь и навоз.
— Боюсь, — сказала Амелия.
Анна посмотрела на неё с явным сомнением.
— Чего?
— Не успеть. Ошибиться. Взять не тех людей. Довериться не тем. Не понять законов до того, как они ударят меня по голове. Не заметить у ребёнка ухудшение. Не найти денег. Не найти защиты. Много чего.
Эмма молчала, стоя чуть позади.
Амелия повернулась к Анне.
— Но страх — плохой управляющий. Он визжит, путает бумаги и мешает считать. Поэтому я его слушаю, делаю пометку и продолжаю.
Анна смотрела на неё иначе.
Меньше настороженности.
Больше интереса.
— Вы действительно собираетесь открыть… что?
— Пока официально — привести в порядок частный дом ухода за младенцами и женщинами, оказавшимися в трудном положении.
— А неофициально?
— Сделать так, чтобы у них был шанс.
Анна тихо сказала:
— Шанс стоит денег.
— Именно. Поэтому вы мне нужны.
— Я?
— Вы. Ваша дочь. Эмма. Нора. Мэри. Все, кого можно научить. Мне не нужны добрые женщины, которые плачут над колыбелью и забывают помыть руки. Мне нужны те, кто будет делать правильно даже тогда, когда устал, зол и хочет сесть на пол.
Анна поджала губы.