— У меня нет рекомендательных писем.
— У вас есть чистые ногти, голова и плохая репутация у дурака. Пока достаточно.
— Вы называете врача дураком?
— Я называю дураком мужчину, который выгнал человека за попытку спасти ребёнка. Его диплом меня не впечатляет.
Анна отвернулась.
И вдруг Амелия увидела, как у неё дрогнул подбородок.
Не сильно.
На миг.
Женщина сдержалась мгновенно, но этого мига хватило.
Вот где боль.
Не увольнение даже.
Унижение.
То, что её знание — пусть не университетское, не мужское, не признанное — выбросили на улицу, потому что она «слишком много на себя берёт».
Амелия знала этот взгляд.
В двадцать первом веке он тоже встречался. У медсестёр, санитарок, акушерок, реабилитологов, которых слушали только после того, как врач повторял их же слова громче. У женщин, которые первыми замечали опасность, но последними получали право говорить. Время сменило одежду, но не привычку мужчин считать женский опыт шумом.
Амелия сделала голос суше — специально. Жалость сейчас унизит.
— Миссис Хейл, вы хотите доказать, что были правы?
Анна посмотрела на неё.
— Да.
— Тогда не плачьте. Работайте.
Карие глаза вспыхнули.
— Я не плачу.
— Вот и прекрасно.
И это было лучше утешения.
Пекарь продал им хлеб, немного дешевле после того, как Амелия взяла сразу несколько буханок и пообещала регулярный заказ, если хлеб не окажется вчерашним, замаскированным под сегодняшнее чудо. Пекарь обиделся, но цену снизил. Эмма, уже нагруженная пакетами, заметила, что миссис Дайер торгуется так, будто судит.
— Нет, — сказала Амелия. — В суде хотя бы иногда дают слово второй стороне. Я работаю быстрее.
Следующим был овощник.
Уличный прилавок под навесом, где капуста лежала зелёно-серыми головами, морковь торчала из корзины, репа была покрыта землёй, картофель в мешках пах погребом, сырой кожурой и холодом. Торговка — широкая женщина с красными руками и платком на голове — смерила Амелию подозрительным взглядом, потом увидела Анну.
— Тебя выгнали? — спросила она без предисловий.
Анна напряглась.
Амелия подняла бровь.
— У вас тут новости разносят с овощами или отдельно?
Торговка посмотрела на неё.
— А вы кто будете?
— Женщина, которая покупает картофель.
— Для миссис Дайер?
— Я и есть миссис Дайер.
Торговка на секунду замолчала.
Потом её взгляд стал ещё внимательнее.
— Тогда картофель вам нужен хороший. У вас дети.
Амелия неожиданно кивнула.
— Верно. И беременная женщина.
— Беременная?
— Уже одна. Будут ещё.
Торговка хмыкнула.
— Смело говорите.
— Потому что глупо молчать, если всё равно узнают.
Анна тихо сказала:
— У миссис Грин хорошие овощи. Она не гниль подсовывает.
Торговка — миссис Грин — фыркнула.
— А ты, значит, теперь с ней?
— Да, — сказала Анна.
Сказала впервые без паузы.
Амелия отметила.
Хорошо.
— Мне нужны регулярные поставки, — сказала она миссис Грин. — Картофель, морковь, репа, капуста. Иногда зелень, если есть. Не гнилое, не перемороженное. Для супов, каш и восстановления женщин.
— Восстановления? — переспросила торговка.
— После родов. После голода. После жизни.
Миссис Грин посмотрела на неё долго, потом вдруг сказала:
— Моя сестра умерла после третьего. Две недели лежала. Врач сказал, слабая была.
Амелия не стала говорить, что врачи слишком часто используют слово «слабая», когда не знают или не хотят знать причину.
— Мне жаль, — сказала она коротко.
Торговка кивнула так же коротко.
— Капусту возьмёте?
— Возьму.
Пока миссис Грин отбирала овощи, Амелия смотрела на её руки: грубые, быстрые, честные. Такая женщина тоже может быть полезной. Не сейчас. Потом. Рынок — это не только еда. Это слухи, новости, связи, чужие беды, чужие тайны. Через овощной прилавок иногда проходит больше информации, чем через кабинет священника.
— Миссис Грин, — сказала Амелия, забирая корзину, — если услышите о девушке, которую выгнали из дома из-за беременности, или о женщине, которой нужна помощь после родов, и она не пьяна, не в горячке и не уже умирает на пороге, — пусть спросит меня.
Торговка прищурилась.
— А если уже умирает?
Амелия посмотрела прямо.
— Тогда пусть несут быстрее.
Миссис Грин медленно кивнула.
— Ладно, миссис Дайер. Посмотрим, что из вас выйдет.
— Я сама с интересом наблюдаю.
На обратном пути они свернули в переулок к дому соседки Анны, чтобы забрать Мэгги.