Нет — впятером, если считать корзины, кувшины, пакеты и чужие надежды, которые весили больше всего.
Мэгги шла рядом с матерью, но постоянно оглядывалась на Амелию. Не испуганно. Изучающе.
Эмма, заметив это, чуть замедлила шаг и оказалась рядом с девочкой.
— Ты правда хорошо читаешь?
— Да.
— Быстро?
— Да.
— Писать умеешь?
— Да.
Эмма кивнула.
— Значит, тебе дадут чернила. Не пролей.
— А если пролью?
— Миссис Дайер скажет что-нибудь страшное и заставит вытирать.
Мэгги посмотрела на Амелию.
— Она злая?
Эмма подумала.
— Нет.
Пауза.
— Но шумная.
Амелия, шедшая впереди, не оборачиваясь, сказала:
— Я всё слышу.
Мэгги вздрогнула.
Эмма невинно ответила:
— Я знаю, мэм.
Анна впервые с начала пути улыбнулась по-настоящему.
И на этом коротком мгновении Амелия вдруг увидела, какой эта женщина могла быть до усталости: тёплой, живой, с мягкими глазами, с умением смеяться. Не только медсестра. Не только вдова. Не только выгнанная. Человек.
И эта мысль неожиданно кольнула.
В её прежней жизни тоже были такие женщины. Те, которые приходили на реабилитацию после тяжёлых родов, после операций, после потерь, после мужей, которые «не выдержали». И сначала они были функциями: пациентка, диагноз, протокол, план. А потом вдруг одна смеялась над собственной неловкостью, другая приносила печенье, третья училась заново держать ребёнка на руках — и становилась видна жизнь, которую болезнь или беда временно заслонила.
Амелия отвернулась к улице.
Сентиментальность — роскошь.
Но помнить, что перед тобой не «ресурс», а человек, полезно. Люди работают лучше, когда им возвращают чувство достоинства.
Хотя бы немного.
Когда они подошли к дому, Нора открыла дверь раньше, чем Амелия успела постучать. Видимо, следила из окна.
Её взгляд прошёл по Анне, по Мэгги, по пакетам, по молочным кувшинам, по корзине овощей.
— Мэм, — сказала она ровно.
В этом одном слове было: «Вы ушли за молоком, а вернулись с людьми».
Амелия кивнула.
— Нора, знакомьтесь. Миссис Анна Хейл. Медсестра. С сегодняшнего дня работает у нас. Это её дочь Мэгги. Она будет помогать с записями и поручениями. Эмма введёт их в правила.
Нора не изменилась в лице.
Но глаза её чуть сузились.
— У нас мало места.
— У нас много неправильного использования места. Это разные вещи.
— Где они будут спать?
— Пока в маленькой комнате возле прачечной. Сегодня её привести в порядок. Не идеально, но чисто. Потом решим.
Марта высунулась из кухни.
— Ещё двое?
— Да, Марта. И, прежде чем ты спросишь, едят они тоже. Люди обычно так устроены.
Марта посмотрела на Анну.
Анна посмотрела на Марту.
Две женщины мгновенно оценили друг друга: одна — кухня, порядок, власть над кастрюлями; другая — уход, больные, усталость и дочь за спиной.
— Помогать будете? — спросила Марта.
Анна спокойно ответила:
— Если нужно.
— Всем нужно, — буркнула Марта и скрылась.
Амелия посмотрела на Эмму.
— Запиши расходы. И составь отдельный лист по персоналу.
— Да, мэм.
Мэгги тихо спросила у Эммы:
— А что писать?
Эмма посмотрела на неё серьёзно.
— Всё.
Девочка кивнула так, будто ей вручили не обязанность, а оружие.
Амелия заметила это.
И одобрила.
В доме сразу стало теснее — не физически, а по движению. Пакеты с травами легли на стол в кабинете. Молоко отправили на кухню кипятить под надзором Анны, потому что Марта возмущалась так, будто её заставили варить корону. Овощи — в кладовую. Хлеб — на полку, но отдельную часть сразу нарезали для Рут и персонала.
Анна, едва сняв шляпку, сама попросила показать детей.
Не «можно ли отдохнуть», не «где моя комната», а:
— Где младенцы?
Амелия посмотрела на неё.
— Хороший ответ.
Детская встретила их тёплым воздухом, запахом чистого белья, молока и слабой ромашки. Томми спал, иногда морщась. Мэри сидела рядом с листком и считала дыхание, сосредоточенно двигая губами.
Анна подошла к колыбели.
Не наклонилась сразу. Сначала вымыла руки.
Амелия увидела это — и внутри поставила вторую галочку.
Потом Анна коснулась лба ребёнка тыльной стороной пальцев, проверила дыхание, осторожно приподняла пелёнку, посмотрела кожу.
— Был хуже? — спросила она.
— Вчера почти перестал дышать.
Анна подняла глаза.
— Вы его вернули?
— Мы его уговорили.
Мэри тихо сказала: