А значит, всё остальное подождёт.
Смерть, прошлое, чужое тело, чужой дом, чужая грязная жизнь — всё подождёт.
Амелия Дайер выпрямилась, оглядела комнату с холодной, тяжёлой внимательностью и впервые за всё это странное утро по-настоящему разозлилась.
— Ну что ж, — сказала она. — Начнём с того, что здесь никто больше не будет умирать из-за чужой тупости.
И где-то в глубине дома, за тонкой стеной, заплакал ещё один ребёнок.
Глава 1
Цена первого вдоха
Амелия Дайер проснулась с ощущением, что у неё украли не жизнь — жизнь, кажется, уже забрали до этого, — а тело.
Причём украли без примерки, без согласования размера и, судя по всему, без малейшего уважения к медицинскому анамнезу прежней владелицы.
Первым пришёл запах.
Не боль, не свет, не память, не мистическое сияние с хором ангелов, как любили описывать в дешёвых романах молоденькие медсёстры на ночных дежурствах. Нет. Мир встретил её не божественной музыкой, а вонью.
Кислое молоко. Моча. Сырость. Залежалое бельё. Угольный дым, въевшийся в стены. Прогорклый жир. Детская рвота. Старые травы в мешочках, которые кто-то, видимо, считал лекарством просто потому, что они страшно пахли. И поверх всего — тёплый, тяжёлый, удушливый дух комнаты, где слишком давно не открывали окна и слишком часто надеялись, что «само пройдёт».
Амелия резко вдохнула — и тут же пожалела.
— Господи, — прохрипела она. — Если это рай, то у небес отвратительный отдел санитарного контроля.
Голос был не её.
Она застыла.
Не её.
Мягче. Ниже. С глуховатой хрипотцой, но молодое горло отзывалось иначе, не так, как её привычное, прокуренное больничным кофе, бессонницей и пятнадцатью годами командного тона.
Амелия медленно открыла глаза.
Потолок был низкий, потемневший от копоти, с тонкой трещиной возле балки. Не белые плиты больничной палаты. Не лампы родильного блока. Не стеклянная перегородка, за которой мелькала Инга с лицом злой святой.
Комната была чужая.
Тяжёлые тёмные занавески висели у окна, пропуская серый утренний свет полосами. На стенах — выцветшие обои с мелкими цветами, когда-то, наверное, нарядными, а теперь похожими на больную сыпь. У камина уголь тлел вяло, не давая толком ни тепла, ни уюта. На стуле лежало платье — тёмно-синее, почти чёрное, с узким лифом, длинной юбкой и пуговицами до самого горла. Такое платье не надевали, такое сооружали вокруг женщины, чтобы она сразу понимала: свобода движений — излишество, выдуманное распущенными будущими поколениями.
Амелия лежала на узкой кровати под тяжёлым шерстяным одеялом, которое пахло пылью, старым телом и чем-то горьким.
— Так, — сказала она осторожно. — Либо я умерла, либо меня очень неудачно перевели в историческое отделение.
Она попыталась сесть.
Тело послушалось слишком быстро.
И это было страшнее всего.
Не болела поясница — та самая, родная, выстраданная, которую она знала по каждой ночной смене. Не тянуло левое колено. Не ныли пальцы, привыкшие к перчаткам и бесконечной работе. Не было тяжести в плечах зрелой женщины, которая слишком долго таскала на себе чужие жизни, чужие страхи и собственное одиночество.
Тело было молодым.
Гибким.
Лёгким.
До неприличия лёгким.
Амелия села, схватившись за край матраса, и уставилась на свои руки.
Тонкие пальцы. Узкое запястье. Кожа белая, гладкая, почти прозрачная у вен. На среднем пальце — след от кольца. Ногти короткие, но неровные, будто их грызли или обрезали в спешке. Не её руки. Совсем не её.
— Прелестно, — выдохнула она. — Просто прелестно. Я всю жизнь просила у вселенной отпуск, а не пересадку личности.
За стеной заплакал ребёнок.
Не громко. Слабо. Прерывисто.
Амелия замерла.
Плач повторился. Тонкий, иссушенный, с сиплым надрывом в конце.
Все мысли о чужом теле отступили на шаг.
Потом ещё на один.
Профессиональный слух включился раньше страха.
Это был не обычный голодный плач. Не каприз. Не мокрая пелёнка. Там было дыхательное усилие, пересохшее горло и плохая сила звука.
— Потом, — сказала она сама себе. — Истерика потом. По талончику. В порядке общей очереди.
Она откинула одеяло, опустила ноги на пол — и едва не вскрикнула от холода. Доски под ступнями были ледяные, шероховатые, с крошками грязи. На ней была длинная ночная рубашка, плотная, грубая, завязанная у горла. Волосы упали на лицо тяжёлой волной.
Тоже не её волосы.
Амелия машинально откинула их назад — и застыла снова.