Амелия это почувствовала.
Юмор — не украшение. Тоже инструмент. Он не отменяет боль, но даёт человеку секунду не быть только болью.
— Мэгги, — сказала она, не поворачиваясь. — Записывай время схваток. Не художественным почерком для королевы, а быстро и понятно.
— Да, мэм.
Голос девочки дрогнул, но рука потянулась к перу.
— Эмма, вода.
— Уже.
Тёплая влажная ткань легла Амелии в руку. Она провела ею по лбу Рут.
— Ты ела сегодня?
Рут попыталась сообразить.
— Суп… немного.
— Отлично. Хоть не на одной гордости рожаем. Гордость питательностью не отличается.
Анна тихо сказала:
— Она слабеет.
— Вижу.
И вот это было плохо.
Не смертельно плохо — пока. Но плохо.
Рут была истощена. Не болезнь даже, а жизнь довела. Недоедание, страх, холод, работа до последнего, унижение, изгнание из дома — всё это сейчас стояло в комнате вместе с ними и тянуло из неё силы. Беременность не начинается в момент родов. К родам женщина приходит со всем, что пережила до них. С едой или голодом. С поддержкой или позором. С тёплой постелью или улицей. С тем, кто держит за руку, или с тем, кто сказал: «Убирайся».
«Вот почему нужен центр», — холодно подумала Амелия. — «Не потому, что я добрая фея с тазом. А потому что к моменту родов поздно чинить то, что ломали месяцы».
Рут снова вскрикнула, и Амелия наклонилась ближе.
— Слушай меня. Я знаю, что ты устала. Мне это не нравится так же, как тебе, только я ругаюсь внутри, потому что воспитанная женщина.
Анна едва заметно хмыкнула.
— Ты сейчас делаешь самую тяжёлую работу в своей жизни, — продолжила Амелия. — Но ты не одна. У тебя за спиной целая комната упрямых женщин, и я, к сожалению для всех присутствующих, самая упрямая. Так что работаем.
Рут заплакала. Слёзы потекли к вискам, в волосы.
— Он не хотел… — прошептала она. — Он сказал, что это моя вина.
Амелия почувствовала, как у неё внутри поднимается знакомая ядовитая злость.
Мужчины, которые исчезают после зачатия, обладают удивительным талантом оставлять после себя не только детей, но и фразы, от которых женщины потом кровят годами.
— Его сейчас здесь нет, — сказала она ровно. — И слава Богу. Лишний бесполезный человек в комнате мне не нужен.
Рут судорожно вдохнула.
— Но если ребёнок…
— Ребёнок сейчас не обязан отвечать за глупость взрослого мужчины. И ты тоже. Дыши.
Анна посмотрела на Амелию уже иначе. Не как на хозяйку. Не как на странную женщину с резкими словами. Как на человека, который понимает, где болит не только тело.
За дверью послышался лёгкий скрип.
Амелия услышала, но не обернулась. Нора стояла у входа и никого бы не впустила без разрешения. Кроме того, сейчас любой посторонний мог катиться в ад, желательно тихо и не мешая.
Она не знала, что по ту сторону коридора, за приоткрытой дверью, остановился мужчина в тёмном пальто.
Он пришёл не с шумом.
Не с полицией.
Не с правом, выставленным напоказ.
Доктор Эдмунд Рейвенор привык сначала смотреть.
Это качество раздражало его коллег, настораживало чиновников и однажды довело до бешенства профессора в Оксфорде, который не любил, когда молодой преподаватель задаёт вопросы после того, как все уже сделали вид, что ответ очевиден.
Эдмунд Рейвенор был врачом по образованию, преподавателем по положению, консультантом по необходимости и человеком, которого власти звали тогда, когда дело пахло одновременно медициной, скандалом и газетами. Он не был чиновником в полном смысле слова, но имел доступ туда, куда обычного врача не пускали. Его просили «посмотреть», «дать заключение», «оценить достоверность». Иногда — доказать, что всё в порядке. Иногда — найти, кто лжёт.
С домом миссис Дайер его познакомили слухи.
Сначала — письмо приходского священника, переданное через знакомого в санитарном управлении. Потом — короткий разговор в клубе, где один старший чиновник с брезгливой гримасой произнёс: «Очередная ферма младенцев, скорее всего». Потом — имя женщины, которая якобы брала деньги за детей, обещала заботу, а после отговаривалась болезнями, усыновлениями и несчастными случаями.
Таких историй Эдмунд видел достаточно.
Слишком достаточно, чтобы верить красивым объявлениям.
Младенческая смертность была удобным покрывалом для преступлений. Ребёнок умер? Так бывает. Слабый был. Мать бедная. Молоко плохое. Воздух сырой. Божья воля. И под этой «волей» часто прятались небрежность, жадность, опийные настойки, голод и холодный расчёт.