Кроме, возможно, Анны — та резко вдохнула, но не остановила.
Амелия дала ребёнку воздух.
Маленькая грудь поднялась.
Опустилась.
Тишина.
Ещё раз.
Внутри неё всё сжалось.
«Только не сейчас. Не после Рут. Не после этого дня. Не на глазах у всех. Не дай им снова поверить, что дети здесь умирают просто потому, что так заведено».
Ещё вдох.
Она слышала собственный пульс в ушах. Чувствовала вкус соли на губах. Чужое молодое тело дрожало от напряжения, но руки держали.
— Живи, — сказала она почти беззвучно. — Ну же. Живи, маленький упрямец.
И ребёнок дёрнулся.
Сначала едва заметно.
Потом грудь судорожно поднялась сама.
И раздался звук.
Не красивый.
Не громкий.
Сиплый, тонкий, обиженный.
Но это был плач.
Рут разрыдалась.
Не громко — у неё уже не было сил. Просто слёзы потекли по вискам, в волосы, в подушку.
— Жив, — сказала Амелия, не отрывая взгляда от ребёнка. — Слабый, но жив.
Анна выдохнула так, будто всё это время держала воздух вместе с ним.
Марта у двери перекрестилась.
Мэри заплакала открыто.
— Мэри, — сказала Амелия хрипло, — если зальёшь мне чистую ткань слезами, отправлю сушиться вместе с бельём.
Мэри тут же всхлипнула и попыталась улыбнуться.
Мэгги наконец опустила перо, оставив кляксу на листе.
— Он… — прошептала девочка.
— Он решил остаться, — сказала Амелия. — Пока. Теперь наша задача — не дать ему пожалеть.
Она завернула младенца в тёплую ткань, передала Анне для наблюдения, быстро вернулась к Рут. Роды не заканчиваются с первым криком. Это знают те, кто действительно был рядом, а не только раздавал благочестивые фразы за дверью.
— Рут, смотри на меня. Ты молодец. Но мы ещё не закончили.
— Он жив? — повторила Рут.
— Да. И ты тоже должна остаться живой, а то я очень обижусь. Я неприятна в обиде.
Рут слабо кивнула.
Работа продолжилась.
Теперь уже тише, но не менее внимательно. Амелия следила за кровотечением, за цветом лица, за пульсом, за сознанием. Анна держала младенца, проверяя тепло и дыхание. Эмма меняла ткань. Нора убирала использованное. Мэгги записывала — медленно, с пятнами, но записывала. Мэри бегала за водой. Марта принесла ещё сладкой воды и впервые не сказала ни слова про цену сахара.
За дверью Эдмунд Рейвенор стоял неподвижно.
Он уже не просто слушал.
Он пересматривал.
И это было неприятно.
Очень неприятно.
Он пришёл сюда с готовым подозрением. Подозрение было оправдано. Дом с жалобами. Женщина с дурной репутацией. Записи, возможно, скрытые смерти. Матери, которым не отвечали. Деньги. Младенцы. Всё это никуда не исчезло от того, что он услышал один удачный случай.
Но удачный случай был слишком удачным, чтобы списать его на случайность.
Миссис Дайер действовала как человек с подготовкой, которой у неё, по сведениям, быть не могло.
Слишком уверенное обращение с дыханием новорождённого.
Слишком грамотное распределение ролей.
Слишком современное — нет, он не употребил бы это слово, но мысль была именно такой — понимание чистоты, воздуха, питания, наблюдения.
И слишком странная речь.
Резкая, почти непочтительная, но точная.
Он смотрел на её профиль в просвете двери. Прямая линия носа, сжатые губы, напряжённая шея. Женщина была усталая до предела. Это видно по плечам, по тому, как она на секунду опиралась пальцами о край стола, когда думала, что никто не смотрит. Но стоило Рут пошевелиться — она снова собиралась.
Эдмунд знал врачей, которые выглядели увереннее в лекционной аудитории и хуже у кровати.
Он сжал перчатку в руке.
«Кто вы такая, миссис Дайер?»
Вопрос стал гораздо интереснее, чем был утром.
И опаснее.
В комнате Амелия наконец позволила себе отойти на шаг.
Рут была жива. Бледная, вымотанная, дрожащая, но жива. Младенец — мальчик, маленький, слабый, завернутый в ткань на руках у Анны, — дышал. Плохо, неровно, но сам.
Амелия присела на край стула.
Только на секунду.
Мир чуть качнулся.
Она закрыла глаза, выдохнула и тут же открыла снова.
— Не расслабляться, — сказала она самой себе.
Анна услышала.
— Вам нужно сесть.
— Я уже сижу.
— На две секунды.
— Две секунды — тоже отдых, не придирайтесь.
Анна посмотрела на неё строго.
— Вы бледная.
— Я аристократически выразительная.
— Вы серая.
— Тогда я архитектурно выразительная. Продолжим обсуждать мою внешность или займёмся ребёнком?