— Слухи ходят быстрее официальных экипажей, — ответил он.
— Слухи обычно не требуют печати.
— Зато часто требуют проверки.
Амелия сложила бумагу.
— Сегодня вы ничего не проверяете.
— Миссис Дайер…
— Доктор Рейвенор, если вы хотите увидеть правду, приходите утром. Если хотите увидеть уставших женщин, кровь, мокрые полотна и новорождённого, которому нужен покой, можете стоять дальше и считать себя полезным. Но тогда я изменю мнение о вашем уме.
Тишина.
Он смотрел на неё долго.
Она выдержала.
Хотя усталость уже поднималась по ногам, как холодная вода.
Наконец он сказал:
— Утром.
— После девяти.
— В восемь.
— В девять. В восемь я буду занята тем, что сохраняет жизни, а не тем, что успокаивает чиновников.
— Я не чиновник.
— Тем хуже. Чиновникам иногда можно простить тупость как профессиональное заболевание.
На этот раз он действительно улыбнулся.
Очень коротко.
И от этой улыбки лицо его изменилось неприятно сильно: стало моложе, живее, опаснее. Не холодная статуя с полномочиями, а мужчина, которому, возможно, понравилась драка.
Амелия почувствовала это кожей.
И мысленно выругалась.
— До завтра, миссис Дайер, — сказал он.
— Не опаздывайте, доктор Рейвенор. Я не люблю ждать мужчин. Обычно они и так слишком долго считают себя важными.
Он надел шляпу.
— Постараюсь не разочаровать.
— Не трудитесь. Я не жду многого.
Он поклонился — правильно, сдержанно, чуть иронично — и вышел.
Когда дверь внизу закрылась, в комнате несколько секунд никто не говорил.
Потом Марта сдавленно произнесла из коридора:
— Вот это джентльмен.
Амелия резко повернула голову.
— Марта.
— Я про пальто, мэм.
— Конечно. Все женщины всегда начинают с пальто.
Анна, всё ещё державшая маленького Томаса, смотрела на Амелию так, будто одновременно хотела смеяться и спросить, понимает ли та, что только что фактически выгнала из дома человека с полномочиями.
— Вы знаете, кто он? — спросила Анна.
— Человек, который пришёл не вовремя.
— Он преподаёт медицину. О нём писали. Он консультирует управление по вопросам смертности младенцев.
Амелия медленно повернулась к ней.
— Прекрасно.
— Это плохо?
— Это интересно. Плохо будет завтра, если мы не успеем спрятать глупость, вымыть очевидное и подготовить правду в том виде, в котором она нас не убьёт.
Эмма уже держала перо.
— Что писать?
Амелия посмотрела на женщин, на Рут, на маленького Томаса, на мокрые полотна, на комнату, которая несколько часов назад была складом, а теперь стала местом рождения.
Потом на дверь, за которой исчез Эдмунд Рейвенор.
— Пиши, — сказала она. — Завтра проверка. Доктор Эдмунд Рейвенор. Умный. Опасный. Не кормить ложью — подавится и заметит.
Мэгги подняла глаза.
— Так и писать?
Амелия устало усмехнулась.
— Нет, Мэгги. Это для внутреннего пользования.
Анна тихо сказала:
— А если он закроет дом?
Амелия подошла к столу, опёрлась ладонью о край.
Усталость давила на плечи, но внутри уже снова работал расчёт.
Рейвенор видел роды.
Видел её в деле.
Слышал команды.
Значит, он придёт не только обвинять. Он придёт проверять несоответствие между слухом и фактом.
Это шанс.
Опасный, раздражающий, с серыми глазами и руками, которые лучше бы не вспоминать.
Но шанс.
— Тогда, — сказала Амелия, — мы сделаем так, чтобы ему пришлось закрывать не нас, а тех, с кем нас путают.
В комнате снова стало тихо.
Не спокойнее.
Но собраннее.
Рут слабо зашевелилась.
— Мой мальчик… — прошептала она.
Анна подошла ближе, показала ей ребёнка, маленький свёрток в чистой ткани, лицо сморщенное, красное, живое.
Рут заплакала беззвучно.
Амелия смотрела на неё и вдруг поняла, что завтра ей придётся защищать не дом.
Не репутацию.
Не свою странную новую жизнь.
Вот это.
Женщину, которую выгнали.
Ребёнка, который почти не вдохнул.
Девочку с пером у стены.
Рыжую незаконную дочь, которая не скажет, что хозяйка другая.
Медсестру, которую уволили за ум.
Мэри, впервые услышанную.
Даже Марту с её сахаром.
И саму себя — тоже, как ни раздражающе это признавать.
— Всё, — сказала она резко, потому что чувства начали подбираться слишком близко. — Хватит стоять, как на похоронах. У нас ребёнок жив, мать жива, проверяющий ушёл, сахар потрачен не зря. Работаем.
Анна улыбнулась первой.