Мэри сидела у Томми и считала дыхание, шевеля губами.
Увидев Рейвенора, она вскочила так, будто явился сам архангел с протоколом.
— Сидеть, — сказала Амелия. — Ребёнку всё равно, насколько почтительно ты падаешь со стула.
Мэри покраснела и села обратно.
Рейвенор подошёл к первой колыбели.
— Это тот младенец, о котором вы говорили?
— Томми. Да.
— Мать?
— К. Мармон. Прислуга в баре. Оставила деньги за содержание. Обещала вернуться.
— Вы ей написали?
— Сегодня напишу.
Он повернул к ней голову.
— Почему не раньше?
Амелия посмотрела прямо.
— Потому что раньше здесь писала не я.
Тишина.
Слишком резкая фраза.
Анна едва заметно вдохнула.
Эмма подняла глаза.
Рейвенор молчал.
Амелия поняла, что сказала опасно. Но отступать было поздно.
— Я имею в виду, — добавила она холодно, — что прежняя система связи с матерями была недостаточной. Теперь будет другая.
— Вы часто так говорите? «Прежняя система»?
— Пока она мешает мне работать — да.
Он опустился ближе к Томми, осмотрел ребёнка аккуратно. Руки у него были уверенные. Не грубые. Он не просто изображал врача — он им был. Проверил дыхание, цвет, кожу, реакцию, не тормошил лишнего.
Амелия наблюдала.
Не нравился — да.
Но руки хорошие.
Это раздражало ещё сильнее.
— Он пережил тяжёлый эпизод, — сказал Рейвенор.
— Я заметила.
— И вы сделали искусственное дыхание?
— Да.
— Где вы этому научились?
Опять.
— Там, где дети иногда забывают, что родились не для тишины.
Он поднял взгляд.
— Миссис Дайер.
— Доктор Рейвенор.
— Вы понимаете, что такие действия могут быть опасны?
— Без действия он был бы мёртв. Я выбрала риск, который даёт шанс.
Он смотрел на неё долго.
— Это не ответ из книги.
— Хорошо. Книг у меня пока мало, а дети уже есть.
Его взгляд стал чуть мягче — нет, не мягче. Сложнее.
— Продолжайте.
Она показала ему остальные колыбели. Мэри отвечала, сначала дрожа, потом увереннее: кто ел, кто спал, у кого была опрелость, кому меняли пелёнки. Мэгги, пришедшая с листом, записывала вопросы доктора так старательно, будто это был экзамен. Эмма стояла рядом и иногда тихо подсказывала дату или имя.
Рейвенор заметил всё.
— Девочка ведёт записи?
— Девочка умеет читать, считать и не падать в обморок при слове «стул», что делает её ценнее многих взрослых.
Мэгги покраснела до ушей.
— Миссис Дайер…
— Что? Это похвала. Привыкай.
Рейвенор посмотрел на Мэгги.
— Сколько тебе лет?
— Тринадцать, сэр.
— Ты понимаешь, что записываешь?
Мэгги взглянула на Амелию, потом на мать, потом снова на доктора.
— Да, сэр. Если ребёнок ест хуже, дышит иначе, слишком тихий, горячий или холодный — надо звать взрослую. Если просто плачет, сначала проверить пелёнку, живот, кормление и руки. И не давать никаких настоек без приказа.
Рейвенор медленно повернулся к Амелии.
— Настоек?
— В доме были неподписанные средства. Я запретила их использование.
— Где они?
— В кабинете. Покажу.
— Вы не уничтожили?
— Нет. Я не дура.
— Это тоже пока предмет наблюдения?
— Нет, это уже вывод.
На этот раз Анна не выдержала и тихо кашлянула.
Родовую он осматривал дольше.
Рут спала в соседней комнате, маленький Томас лежал в тёплой колыбели под наблюдением Анны. В родовой уже убрали грязное, сменили бельё, вымыли пол. Но Амелия специально оставила несколько вещей видимыми: отдельные ёмкости, чистые ткани, список правил, старую корзину у двери, подписанную «заменить», и записку Мэгги о вчерашних родах.
Рейвенор вошёл, остановился у порога и огляделся.
Его взгляд двигался медленно.
Окно. Кровать. Стол. Вода. Ткани. Расположение. Камин. Пол. Запах.
Запах тут был свежий, но роды не исчезают за ночь. Под мылом и ромашкой оставался слабый металлический след крови, влажное дерево, горячая вода, уголь.
— Это была кладовая? — спросил он.
— Да.
— Когда переоборудовали?
— Вчера.
Он посмотрел на неё.
— За один день?
— При достаточном страхе и нехватке времени люди удивительно продуктивны.
— Вы боялись моего визита?
— Я боялась, что следующая женщина будет рожать на сыром матрасе.
Он принял ответ.
Не поверил полностью — но принял.
— Ребёнок Рут Миллер слаб.