— Да.
— Он может не пережить неделю.
— Знаю.
Это слово повисло между ними.
Без украшения.
Без защиты.
— Но вы всё равно записали его как живого.
Амелия посмотрела на него.
— А вы предлагаете заранее выделить место в книге умерших?
Серые глаза сузились.
— Нет.
— Тогда да. Пока он дышит, он живой. Пока он живой — мы работаем.
Рейвенор молчал.
Потом подошёл к столу, провёл взглядом по чистым тканям.
— Вы понимаете, что без официального разрешения подобная деятельность может быть расценена как незаконная лечебная практика?
Вот теперь они дошли до главного.
Амелия скрестила руки.
— Я понимаю, что если женщине негде рожать, она рожает там, где придётся. Иногда в комнате без воды. Иногда у пьяной повитухи. Иногда на улице. Если вы знаете закон, который делает это безопаснее, я с удовольствием его послушаю.
— Закон не пишется под каждую беду.
— Зато беды потом складываются в отчёты о смертности, которые мужчины вроде вас изучают в чистых кабинетах.
Он резко посмотрел на неё.
Попала.
— Мужчины вроде меня, — повторил он.
— Учёные. Врачи. Чиновники. Люди, которым нужно число, чтобы поверить в боль.
— Вы несправедливы.
— Возможно. Я мало спала.
— Недосып не оправдывает предвзятость.
— А диплом не оправдывает слепоту.
Тишина стала плотной.
За дверью кто-то прошёл — кажется, Нора. Шаги замедлились, потом поспешно удалились. Подслушивать хотелось всем, но жить хотелось больше.
Рейвенор сделал шаг ближе.
Не угрожающе.
Но пространство между ними сократилось.
Амелия заметила. И не отступила.
— Миссис Дайер, я пришёл не закрывать дом любой ценой.
— Удивительно. А выглядели очень убедительно.
— Я пришёл понять, что здесь происходит.
— Здесь женщина пытается перестроить грязное, опасное и плохо организованное место в нечто, где дети и матери имеют шанс выжить.
— Почему сейчас?
Снова этот вопрос.
Он не отпустит.
И правильно.
Амелия бы тоже не отпустила.
Она посмотрела на окно. По стеклу медленно ползла капля дождя, собирая на пути мелкие точки воды.
— Потому что вчера ребёнок почти умер у меня на руках, — сказала она. — Потому что я увидела, что здесь привыкли к смерти, как к плохой погоде. Потому что одна служанка сказала: «Они всё равно не живут». Потому что если я ещё раз услышу это в своём доме, я могу забыть, что я воспитанная женщина.
— Вы называете это своим домом.
— А чей он?
— Формально — ваш.
— Формально иногда совпадает с реальностью.
Он изучал её лицо.
— Вы говорите так, будто прежняя хозяйка была другой женщиной.
Амелия улыбнулась.
Не весело.
— Доктор, вы когда-нибудь видели человека после сильной горячки, удара, потрясения? Когда он открывает глаза и понимает, что прежняя жизнь привела его туда, где он больше не хочет быть?
— Да.
— Вот и считайте, что я открыла глаза.
Он молчал.
Это была опасная полуправда. Но хорошая.
Потому что в ней было достаточно человеческого, чтобы не выглядеть выдумкой, и достаточно неопределённости, чтобы не дать схватить себя за горло.
— Удобное объяснение, — сказал он наконец.
— Жизнь редко предлагает удобные, доктор Рейвенор. Берите, что дают.
В кабинете он потребовал показать старые настойки.
Амелия заранее приготовила их на отдельном подносе. Тёмные пузырьки, часть без подписей, часть с выцветшими ярлыками. Один — сладковато-горький, от которого у неё по спине шёл холод. Она не знала состава наверняка, но подозревала худшее.
Рейвенор взял пузырёк, открыл, понюхал.
Его лицо изменилось.
Совсем немного.
Но она увидела.
— Давали детям? — спросил он.
— По словам персонала — иногда, чтобы они меньше кричали.
— По вашему приказу?
Вопрос ударил точно.
Анна, стоявшая у стены, напряглась.
Эмма перестала писать.
Амелия смотрела на пузырёк.
Вот оно.
Прежняя Амелия, что бы она ни делала, оставила ей не только дом. Она оставила возможную вину.
— Это было до новых правил, — сказала Амелия.
— Я спросил не это.
— Я знаю, что вы спросили.
— И?
Она подняла глаза.
— Я не могу подтвердить приказ, которого не помню.
Тишина.
Очень длинная.
Очень опасная.
— Вы не помните? — повторил он.
— Многое в прежнем порядке я сейчас восстанавливаю по книгам, словам слуг и последствиям.
— Потеря памяти?
— Считайте, что выборочная.