— Я попробую сегодня.
Лиззи шагнула за ним к двери, но Амелия остановила:
— Лиззи.
Та замерла.
— Если он принесёт пользу, получит ужин. Если принесёт неприятности — тоже получит, но сначала объяснения.
— Да, мэм.
Оливер осторожно спросил:
— А если я принесу и пользу, и неприятности?
Амелия посмотрела на него с почти одобрением.
— Тогда, мистер Филдинг, вы окончательно впишетесь в наш дом.
Рейвенор уехал до рассвета.
Этого Амелия не видела, но знала: Нора доложила, что доктор покинул город ранним экипажем, взял дорожную сумку, письма и выглядел так, будто не спал почти всю ночь.
— Значит, всё-таки человек, — сказала Амелия.
— Вы сомневались? — спросила Анна, проверяя маленького Томаса.
— У профессоров иногда вместо крови чернила и самоуверенность.
Анна не подняла глаз.
— А у вас?
— Кофе, злость и плохие решения.
— Кофе?
Амелия осеклась.
— Горький напиток. Потом расскажу. Если мы все доживём до эпохи экспериментов на кухне.
Анна уже привыкла не хвататься за каждое странное слово. Это было удобно. И опасно — умная женщина рано или поздно начнёт складывать странности в узор.
Маленький Томас дышал всё ещё неровно, но упрямо. Рут сидела в постели, бледная, с ребёнком на руках, и смотрела на него так, будто боялась моргнуть. Софи Кларк в соседней комнате шила детские рубашонки и каждые десять минут спрашивала, не пришли ли вести. Джеймс уже подружился с Мэгги настолько, что она позволила ему держать промокатель для чернил, а это, по её строгим меркам, означало почти принятие в круг избранных.
Дом жил.
И в этой жизни всё чаще слышались не только плач и команды, но и разговоры.
Женщины начали говорить.
Сначала о деле. Потом — о себе. Осторожно, коротко, словно пробовали на вкус право иметь голос.
Анна рассказывала Мэри, как в прежнем месте врач запрещал ей «умничать» даже тогда, когда она замечала, что у ребёнка синеют губы. Мэри слушала с ужасом и впервые сказала:
— А если женщина видит раньше?
Анна ответила:
— Тогда она должна сказать. Даже если мужчинам неприятно.
Марта из кухни буркнула:
— Мужчинам вообще много что неприятно, особенно когда им правду в тарелку кладёшь.
Амелия, проходившая мимо, остановилась.
— Марта, я начинаю подозревать, что вы философ.
— Я кухарка.
— В этой стране это, возможно, более полезно.
Нора появилась из прачечной с мокрыми рукавами.
— Философия философией, а простыни не сохнут.
— Видите? — сказала Амелия. — Английская школа мысли: всё заканчивается бельём.
Эти короткие смешки, эти перебранки держали дом лучше, чем любые молитвы.
Но под ними шло другое.
Напряжение.
Уоткинс.
Лили.
Рейвенор в дороге.
Оливер в редакции.
Софи, которая не спала, но делала вид, что шьёт.
И Амелия, которая считала часы.
К вечеру дождь прекратился, но улица осталась мокрой и тёмной. Газовые фонари вдалеке давали жёлтые пятна света, мостовая блестела, как смазанная жиром. Из труб шёл дым. Ветер принёс запах жареной рыбы от лавки на углу и кислый запах из канавы, который никакая осень не могла окончательно прибить.
Оливер пришёл после девяти.
Не постучал в переднюю дверь.
Постучал в чёрный ход.
Три раза.
Быстро.
Лиззи была уже там, как будто последние полчаса случайно крутилась возле кухни с ведром, которое ей совершенно не нужно было.
— Он пришёл! — прошептала она так громко, что Марта фыркнула:
— Неужели? А мы думали, это ведро постучало.
Оливер вошёл мокрый, бледный и с выражением человека, который принёс не просто бумаги, а горящий фитиль.
Под пальто, прижатая к груди, была тонкая пачка газетных листов.
— В кабинет, — сказала Амелия.
Он посмотрел на неё.
— Там… там не только объявления.
— Тем более в кабинет.
Они собрались быстро: Амелия, Эмма, Анна, Оливер. Мэгги попыталась проскользнуть следом, но Анна поймала её за плечо.
— Нет.
— Но я веду записи!
— Завтра будешь вести. Сейчас спать.
— Я не ребёнок.
— Именно поэтому должна понимать приказ.
Мэгги посмотрела на Амелию в поисках поддержки.
Амелия жестоко предала молодое поколение:
— Спать.
Мэгги ушла с лицом оскорблённого министра.
В кабинете горели две свечи. Шторы закрыли, чтобы свет не привлекал внимание с улицы. На столе разложили листы. Бумага была влажноватая, пахла типографской краской, пылью, подвалом и чужими руками. Оливер аккуратно расправлял страницы, а Эмма уже пододвигала чернильницу.