Впервые за вечер он улыбнулся.
Устало.
Почти нежно.
Почти — опасное слово.
— Вы невыносима.
— Вы повторяетесь.
— Потому что это остаётся правдой.
Он протянул руку к её чашке, чтобы подлить чай, и их пальцы снова коснулись.
На этот раз она не отдёрнула руку сразу.
Секунда.
Две.
Тепло.
Тишина.
В соседней комнате тихо плакала Софи, но уже другим плачем — не пустым, а живым, рядом с найденной дочерью. На кухне Марта ворчала на констебля, которому почему-то тоже достался суп. Где-то наверху Мэгги шёпотом объясняла Джеймсу, что Лили нужно спать, а не слушать его вопросы.
Амелия смотрела на Рейвенора.
Он — на неё.
— Я же просил вас ждать, — сказал он тихо.
— А я же предупреждала, что не умею.
— Однажды это может стоить вам жизни.
— Уже стоило.
Слова сорвались раньше, чем она успела их остановить.
Он замер.
— Что?
Она закрыла глаза.
Глупость.
Усталость. Страх. Тепло. Слишком много всего.
— Ничего.
— Амелия.
Имя прозвучало так, что она не смогла сразу спрятаться за язвительность.
Он больше не называл её миссис Дайер.
Не в этот момент.
— Не сейчас, — сказала она.
Он смотрел долго.
Потом кивнул.
— Хорошо. Не сейчас.
Она выдохнула.
— Спасибо.
— Но когда-нибудь.
— Возможно.
— Это уже больше, чем «нет».
— Не наглейте.
— Поздно.
Она вдруг улыбнулась.
И в этой улыбке было всё: усталость, страх, облегчение, злость, благодарность и то самое, что она упорно отказывалась называть.
Дверь кабинета приоткрылась.
На пороге появилась высокая фигура в тёмном плаще с глубоким капюшоном.
Они оба резко обернулись.
Нора стояла позади незнакомки, явно напряжённая.
— Мэм, — сказала она. — Дама просит встречи. Говорит, это касается ребёнка.
Незнакомка шагнула внутрь.
Дорогая ткань плаща не промокла насквозь — слишком плотная, слишком хорошая. Капюшон скрывал лицо, но из-под него виднелся край вуали. На руках — тонкие кружевные перчатки цвета слоновой кости, совершенно неуместные в этом доме после грязи, крови, мокрых пелёнок и спасённых детей. В правой руке — маленький радикюль из тёмного шёлка, украшенный серебряной застёжкой. На безымянном пальце поверх перчатки блеснул перстень с крупным изумрудом.
Амелия увидела этот изумруд.
Рейвенор тоже.
И лицо его изменилось.
— Леди Беатрис, — тихо сказал он.
Дама под вуалью остановилась.
— Доктор Рейвенор.
Амелия медленно поставила чашку.
— Какой насыщенный вечер, — сказала она. — У нас сегодня дети, преступники, аристократия и холодный чай. Проходите, миледи. Только сразу уточню: детей у нас не покупают.
Вуаль чуть дрогнула.
И из-под неё прозвучал женский голос — низкий, спокойный, с усталостью, которую не скрыть дорогой тканью:
— Я пришла не купить ребёнка, миссис Дайер.
Амелия смотрела на перчатки, на изумруд, на безупречный край плаща, на то, как женщина держит спину — прямая, выученная годами света и боли.
— Тогда зачем?
Леди Беатрис медленно сняла перчатку с правой руки.
Пальцы были тонкие, белые, с едва заметной дрожью.
— Я пришла просить, — сказала она.
И в комнате снова стало тихо.
Глава 10
Она сказала это спокойно.
Слишком спокойно для женщины, которая вошла в дом, где только что вытащили детей из рук людей, торгующих их судьбой.
— Я пришла просить.
Тишина после этих слов стала вязкой.
Не той, что бывает неловкой.
Той, что тянется, как натянутая нить — ещё чуть-чуть, и либо зазвенит, либо порвётся.
Амелия не торопилась отвечать.
Она стояла, опираясь ладонью о край стола, и смотрела.
Не на лицо — его скрывала вуаль.
На детали.
Всегда на детали.
Плащ — плотная шерсть, дорогая, с тонкой подкладкой, которая не намокает от такого дождя. Крой — не местный портной, скорее Лондон. Швы аккуратные, ровные, не ручная работа бедной модистки, а мастерская.
Капюшон — глубокий, скрывающий не только лицо, но и линию шеи.
Перчатки — кружево, тонкое, кремовое. Не для улицы. Для салона. Значит, она приехала не отсюда. И не одна.
Радикюль — маленький, шёлковый, с серебряной застёжкой. Слишком изящный для женщины, которая идёт в грязный квартал без причины.
И перстень.
Изумруд.
Крупный, чистый, в оправе старого образца.
Такое не надевают просто так.
Такое носят те, кто привык, что их слушают.