— И без слова «усыновление», — добавил Рейвенор.
— Именно.
Беатрис наблюдала.
Внимательно.
Как человек, который привык видеть сделки, но не привык видеть, как они рождаются из грязи, крови и чьих-то дрожащих пальцев.
— Вы уже делали это раньше? — спросила она.
Амелия не подняла головы.
— В другой жизни — да.
Перо на секунду остановилось.
Рейвенор заметил.
Конечно, заметил.
Но промолчал.
— Дальше, — продолжила Амелия. — Пункт первый: ни один ребёнок не передаётся без медицинской оценки и наблюдения минимум… — она на секунду задумалась, — две недели.
— Этого достаточно? — спросил Рейвенор.
— Нет. Но это лучше, чем ничего. И это то, что мы можем позволить сейчас.
Она подняла взгляд на него.
— Или вы хотите финансировать ещё три комнаты, дополнительный персонал и кормящих женщин?
Он чуть улыбнулся.
— Уже начинаете требовать?
— Я начинаю считать.
Пауза.
И вот тут — тонкая вещь.
Очень тонкая.
Рейвенор посмотрел на неё чуть дольше, чем нужно.
Не как врач.
Не как проверяющий.
Как мужчина, который вдруг понял, что рядом стоит не просто женщина с характером, а… равная.
Опасно.
Очень.
Амелия почувствовала этот взгляд.
И мгновенно отрезала.
— Не отвлекайтесь, доктор. У нас тут дети, а не ваши наблюдения.
Он усмехнулся.
— Вы уверены?
— Абсолютно.
Но голос её стал чуть ниже.
И он это услышал.
Чёрт.
Беатрис перевела взгляд с одного на другого.
И, кажется, впервые за всё время чуть… улыбнулась.
Едва.
Но достаточно, чтобы Амелия это заметила.
— Простите, — сказала леди. — Я, кажется, присутствую при чём-то, что не имеет отношения к документам.
— Имеет, — сухо ответила Амелия. — Это называется «контроль хаоса».
Рейвенор тихо добавил:
— И «плохая дисциплина».
— Идите к чёрту, доктор.
— Уже был. Вернулся.
Марта из кухни крикнула:
— Если вы там закончите флиртовать, у нас тут ребёнок снова начал сипеть!
Амелия резко выпрямилась.
— Вот это — важнее.
Она отложила перо и почти бегом вышла.
Рейвенор — следом.
Леди Беатрис осталась на секунду одна.
И в этой секунде её взгляд изменился.
Она посмотрела на бумаги.
На слова.
На стол.
На этот дом.
И впервые не как на место.
А как на систему.
В детской было жарко.
Запах — густой: молоко, пот, травы, влажное бельё, чуть кисловатый оттенок — тревожный, но пока допустимый.
Питер лежал на боку, дыхание сбивалось.
Амелия уже рядом.
Руки — быстрые, точные.
— Анна, лампу ближе. Мэри, ткань. Чистую.
— Он хуже? — спросил Рейвенор.
— Он слабее. И организм сдаётся быстрее.
Она наклонилась к ребёнку.
Слушала.
Не просто ухом — всем телом.
Ритм дыхания.
Грудная клетка.
Цвет кожи.
Микродвижения.
— Питер, — тихо сказала она, почти шёпотом. — Не сейчас.
Рейвенор наблюдал.
Внимательно.
Почти жадно.
И вдруг сказал:
— Частота дыхания падает.
— Вижу.
— Нужна стимуляция.
— Уже делаю.
Она перевернула ребёнка чуть иначе, пальцами провела по спине, легко, но точно.
— Давай, малыш… давай…
Пауза.
Секунда.
Ещё.
И вдруг — вдох.
Резче.
Глубже.
Питер тихо заплакал.
Слабенько.
Но живо.
Анна выдохнула.
Мэри перекрестилась.
Марта за дверью буркнула:
— Ну вот. Я же говорила — суп поможет.
Амелия закрыла глаза на секунду.
Только на секунду.
Потом выпрямилась.
И в этот момент Рейвенор сделал шаг ближе.
Слишком.
Настолько, что она почувствовала его тепло.
— Вы… — начал он.
Она резко повернулась.
— Только не сейчас.
— Я не про сейчас.
— Тогда тем более.
Он замолчал.
Но не отступил.
И вот тут…
Вот тут она почувствовала.
Не усталость.
Не раздражение.
А что-то другое.
Чёртово.
Живое.
Она резко отвела взгляд.
— Следите за вторым дыханием, — сказала она сухо.
— Уже.
— Хорошо.
Пауза.
— Вы хорошо работаете, — тихо сказал он.
Она фыркнула.
— Я знаю.
— Это не высокомерие.
— Это факт.
— Это опасно.
— Это экономит время.
Он усмехнулся.
И это была уже не официальная улыбка.
Живая.
— Вы невозможны.
— Вы повторяетесь.