Он посмотрел на неё.
— Потому что вы не меняетесь.
Она медленно повернула голову.
— Ошибаетесь.
И в этом «ошибаетесь» было больше, чем он ожидал.
Когда они вернулись в кабинет, леди Беатрис стояла у окна.
Без перчаток.
Радикюль лежал на столе.
И в её руках — деньги.
Не показные.
Не демонстративные.
Аккуратно сложенные.
— Это первый взнос, — сказала она.
Амелия остановилась.
— Не кладите на стол.
Беатрис замерла.
— Почему?
— Потому что это выглядит как сделка.
Пауза.
Рейвенор кивнул.
— Она права.
Беатрис медленно убрала деньги обратно в радикюль.
— Тогда как?
Амелия подошла ближе.
— Через документы. Через записи. Через фонд. Чтобы ни один человек не мог сказать, что вы купили ребёнка.
— И чтобы никто не узнал, что я здесь была.
— Это уже ваша проблема, миледи.
И вот тут Беатрис впервые позволила себе лёгкую, почти горькую улыбку.
— В этом мире это всегда наша проблема.
Амелия посмотрела на неё.
И кивнула.
— Теперь вы точно понимаете, куда пришли.
Пауза.
Рейвенор взял лист.
— Мы оформим всё так, что это будет выглядеть как медицинская и благотворительная инициатива.
— А на деле? — спросила Беатрис.
Он посмотрел на Амелию.
Потом снова на Беатрис.
— А на деле — это будет спасать жизни.
Тишина.
И в этой тишине Амелия вдруг почувствовала…
Не облегчение.
Нет.
Но что-то близкое.
Контроль.
Над ситуацией.
Над хаосом.
Над этим чёртовым миром, в который она попала.
Она подошла к столу.
Взяла перо.
— Значит так, — сказала она. — Пишем.
И впервые за всё это время её голос звучал не как голос женщины, которая спасает.
А как голос женщины, которая строит.
— Пункт первый…
Свеча на столе горела неровно.
Пламя то вытягивалось тонкой иглой, то дрожало, будто от сквозняка, хотя окна были плотно закрыты. От влажной одежды в комнате стоял густой запах: мокрой шерсти, дыма, лекарственных трав и человеческой усталости.
Леди Беатрис стояла у стола.
Без перчаток.
И теперь, без вуали, было видно, насколько она не вписывается в этот дом — и насколько уже начала в него входить.
Тонкая шея, строгая линия плеч, идеально сидящее платье тёмно-синего цвета, подбитое плотным шёлком. Капли воды ещё держались на ткани плаща, но не впитывались — дорогая ткань. Очень.
На запястье — тонкий браслет. Не броский, но старый, с мелкой гравировкой.
Такие вещи носят не ради украшения.
Такие — передаются.
Амелия смотрела на неё.
С ног до головы.
Как врач.
Как женщина.
Как человек, который решает — пускать дальше или нет.
— Вы не отсюда, — тихо сказала она.
Беатрис чуть улыбнулась.
— Это заметно?
— Вы стоите так, будто пол здесь должен быть чище.
Пауза.
Рейвенор тихо кашлянул.
— Амелия…
— Я не закончила.
Она сделала шаг ближе.
Слишком близко для обычного разговора.
Но это был не обычный разговор.
— Вы держите спину, как в зале, где вас оценивают, — продолжила она. — А смотрите… как человек, который впервые видит, что происходит, когда оценки заканчиваются.
Беатрис не отступила.
— Вы всегда так разговариваете с теми, от кого зависите?
— Я не завишу, — спокойно ответила Амелия. — Я проверяю.
Тишина.
И в этой тишине Рейвенор чуть повернул голову.
Он знал этот тон.
Он видел, как она сейчас «режет» — аккуратно, точно, без крови, но глубоко.
— Хорошо, — сказала Беатрис. — Проверяйте.
И вот это было правильно.
Амелия кивнула.
Чуть.
— Тогда слушайте.
Она обошла стол, не спеша.
Пальцы провела по краю бумаги, где только что была выведена первая строка будущего фонда.
Чернила ещё не высохли.
— Вы пришли за ребёнком, — сказала она.
— Да.
— Но вы не готовы его получить.
— Почему?
— Потому что вы хотите закрыть пустоту.
Пауза.
Беатрис не сразу ответила.
И в этом молчании было больше правды, чем в любом «да».
Рейвенор наблюдал.
Он не вмешивался.
Но его взгляд был прикован к лицу Амелии.
К тому, как она говорит.
Как дышит.
Как выбирает слова.
— Вы думаете, я не понимаю? — тихо спросила Беатрис.
— Вы понимаете, что вам больно, — ответила Амелия. — Но не понимаете, что ребёнок — это не лекарство.
Слова упали тяжело.
Как камни.
Беатрис закрыла глаза.