Тихо.
Нерешительно.
Нора открыла.
— Мэм… ещё одна.
Амелия закрыла глаза на секунду.
— Пускай.
Девушка вошла медленно.
Промокшая.
В дешёвой шали.
Слишком тонкой для такой погоды.
В руках — ребёнок.
Она остановилась у порога.
Глаза — большие.
Испуганные.
Но не пустые.
Амелия посмотрела.
С ног до головы.
Руки — чистые.
Пальцы — дрожат.
Волосы — спутаны, но недавно собраны.
Платье — простое, но не грязное.
Значит, не из тех, кто бросает.
Из тех, кто боится.
— Имя? — спросила Амелия.
— Сара…
Голос сломался.
— Я… не могу…
— Тогда не делай этого, — резко сказала Амелия.
Сара замерла.
— Но…
— Ты не хочешь отдавать, — сказала она.
Сара расплакалась.
Беззвучно.
— Я не знаю, как жить…
Амелия шагнула к ней.
Осторожно.
— Вот с этим и будем разбираться.
Пауза.
Беатрис смотрела.
Очень внимательно.
Слишком.
И в этот момент Амелия снова это увидела.
Взгляд.
Не просто сочувствие.
Не просто интерес.
Что-то личное.
Глубже.
Но времени думать не было.
Она взяла ребёнка.
Лёгкий.
Тёплый.
Живой.
— Сначала — тепло, — сказала она. — Потом — разговор.
Рейвенор тихо сказал:
— И потом — решение.
Амелия посмотрела на него.
— Да.
Пауза.
— Но не за неё.
И в этот момент стало ясно.
Окончательно.
Это больше не просто дом.
Это место, где решают.
Не за людей.
С людьми.
Она подняла взгляд.
На Рейвенора.
На Беатрис.
На девушку.
На ребёнка.
— Всё, — сказала она тихо. — Теперь по-настоящему начали.
И за окном дождь перестал быть шумом.
Он стал фоном.
Для чего-то гораздо большего.
Глава 11
Тихая сторона огня
После громких дней тишина казалась подозрительной.
Амелия стояла у окна кабинета, держа в руках чашку с уже остывшим чаем, и смотрела на двор. Ночь была яснее прежних: дождь наконец ушёл, оставив после себя мокрые камни, тёмные лужи у стены и запах вымытого угля, влажной земли, старого дерева. В глубине двора на верёвке забыли две детские пелёнки; они висели белыми пятнами в полумраке, и Амелия мысленно отметила: утром Марта устроит кому-нибудь казнь без суда, следствия и права на адвоката.
Из кухни доносился приглушённый стук посуды. Не громкий, не тревожный — просто Марта, как всегда, проверяла, что мир не развалится без её надзора. Где-то наверху пискнул младенец, потом стих: Мэри уже научилась брать детей на руки раньше, чем плач становился паникой. В дальней комнате Софи, наверное, сидела у Лили, боясь поверить, что дочь действительно рядом. В другой — Сара, та самая девочка с ребёнком, которую Амелия втащила в разговор вместо сделки, спала после долгих слёз и горячего супа.
Живые.
Все живые.
На сегодня этого было достаточно.
Амелия закрыла глаза и тут же поморщилась.
— Только не расслабляйся, — пробормотала она себе. — Стоит расслабиться — обязательно кто-нибудь родит на лестнице, сбежит с ребёнком или принесёт аристократку в капюшоне.
За спиной тихо щёлкнула дверь.
Она не обернулась.
— Если это ты, Эмма, я не обсуждаю с тобой доктора Рейвенора после полуночи. У меня есть остатки достоинства.
— Жаль, — произнёс мужской голос. — Я как раз надеялся услышать независимую оценку.
Амелия резко повернулась.
Эдмунд Рейвенор стоял у двери кабинета.
Без плаща. Без шляпы. В тёмном жилете, с чуть расстёгнутым воротом рубашки, с усталостью на лице и той невозможной собранностью, которая бесила её с первой встречи. Волосы чуть влажные после улицы, у виска непослушная прядь. На манжете — след чернил. На пальцах — тонкая царапина, полученная, кажется, когда они вытаскивали бумаги Мэллоу из ящика с ржавым замком.
Амелия посмотрела на него с головы до ног.
— Вы стали слишком тихо входить.
— Это обвинение?
— Предупреждение.
— Боюсь, я уже привык к вашим предупреждениям.
— Опасная привычка. Они иногда переходят в действия.
Он прикрыл дверь и остался стоять у неё, не подходя ближе. Вот именно это было хуже всего: он уже знал, когда не надо наступать. Не лез напролом, не давил, не забирал пространство. Просто стоял, смотрел — и от этого в комнате становилось теснее, чем если бы он подошёл вплотную.
— Вы не спите, — сказал он.
— Какое редкое наблюдение для врача и учёного.