Первый поцелуй был не бурей.
Не тем отчаянным, книжным, где люди забывают всё вокруг.
Они ничего не забыли.
За стеной спали дети. На столе лежали документы фонда. В доме ещё не закончились опасности, слухи, суды, проверяющие, женщины с младенцами и мужчины, уверенные, что мир принадлежит им.
Но в этом поцелуе было то, чего им обоим не хватало: разрешение быть живыми не только для работы.
Его губы были тёплыми, осторожными сначала — почти вопросом. Амелия ответила не сразу, потом сильнее, глубже, с тем самым упрямством, с которым спорила, спасала, строила. Он тихо выдохнул, и рука его легла ей на талию — туда, где когда-то удержал её от падения. Теперь уже не случайно.
Она почувствовала это всем телом.
Тепло ладони через ткань. Силу пальцев. Его дыхание. Запах мыла, табака, бумаги. Как близко он стоит. Как осторожно держит себя, будто боится перейти границу раньше, чем она сама её откроет.
Амелия отстранилась первой.
Не далеко.
На расстояние дыхания.
— Вы слишком хорошо целуетесь для мужчины, который много времени проводит с отчётами.
Он тихо рассмеялся, уткнувшись лбом почти к её виску.
— Это обвинение?
— Наблюдение.
— Записать в докторскую?
— Только попробуйте.
Его рука всё ещё была на её талии.
Она не убрала.
Сама удивилась.
Он тоже заметил.
Конечно, заметил.
— Амелия, — сказал он уже тише.
Голос изменился.
Не стал слабее — глубже.
— Что?
— Я хотел сказать это иначе. В другой день. Приличнее. Возможно, с цветами, если бы Марта допустила в дом бесполезную растительность.
— Не уверена. Она могла бы сварить из них отвар.
— Поэтому говорю сейчас.
Она напряглась.
— Эдмунд…
— Выйдите за меня.
Тишина.
Совершенная.
Даже Марта за стеной, кажется, на секунду перестала греметь.
Амелия смотрела на него.
Слишком долго.
— Вы… — начала она и замолчала.
Редкий случай.
Эдмунд Рейвенор только что лишил её слов.
Его лицо оставалось спокойным, но в глазах — нет. В глазах было всё, что он не позволял себе раньше: тревога, нежность, решимость, страх услышать отказ и готовность всё равно выдержать его.
— Вы делаете предложение в кабинете, между положением фонда и книгой учёта младенцев, — сказала она наконец.
— Да.
— После дня, когда я ходила за детьми к Мэллоу, спорила с аристократкой, почти не спала и, возможно, пахну ромашкой, углём и усталостью.
— Да.
— Вы уверены, что вы врач, а не пациент?
— Более чем.
Она выдохнула.
— Почему?
Он не стал отвечать сразу.
И это было хорошо. Быстрый ответ был бы красивым. А ей нужен был настоящий.
— Потому что я видел вас в момент, когда удобнее было лгать, а вы выбирали правду. Видел, как вы ругаетесь с миром за каждого слабого ребёнка. Видел, как вы заставляете женщин поднимать головы. Видел, как вы строите порядок из грязи, страха и невозможности. Потому что рядом с вами мне приходится быть честнее, умнее и смелее, чем я привык. Потому что когда вы уходите в опасность, я теряю разум, а когда вы смеётесь, возвращаю его обратно, но уже в худшем состоянии.
Она моргнула.
— Это ужасное признание.
— Я преподаватель. Склонен к длинным формулировкам.
— Нет. Оно… — она запнулась и рассердилась на себя за это. — Оно слишком хорошее.
Он осторожно коснулся её второй руки.
— И потому что я люблю вас.
Вот.
Без украшения.
Без защиты.
Просто.
Амелия закрыла глаза.
Внутри стало тихо и страшно.
Любовь она знала.
В прежней жизни — как утрату, как пустую комнату, как работу до изнеможения, потому что дома никто не ждёт. Как чужих детей, которых спасаешь, потому что своих не было и уже не будет. Как сарказм, которым прикрываешь место, где болит.
А здесь любовь пришла не с цветами.
С мокрым плащом, грязными сапогами, документами, спором, руками в крови и чернилах, с человеком, который видел её не святой, не удобной, не красивой легендой — а настоящей.
Невыносимой.
И всё равно остался.
Она открыла глаза.
— Я не стану тихой женой профессора.
— Слава Богу.
— Я буду спорить.
— Я уже смирился.
— Командовать.
— Я заметил.
— Вмешиваться в вашу работу.
— Я на это рассчитываю.
— Моя репутация ещё долго будет пахнуть чужими грехами.
— Мы проветрим.
Она фыркнула сквозь внезапно севший голос.
— Это было почти романтично.
— Я стараюсь осторожно.
— У нас дом полон детей, женщин, документов, скандалов и Марты.