Она фыркнула.
Но не отодвинулась, когда он положил руку ей на пояс.
Жест стал привычным.
Своим.
Тёплым.
— У нас сегодня проверка, — сказала она.
— Я знаю.
— Лорд Уоткинс не успокоился.
— Он не умеет успокаиваться.
— И он всё ещё уверен, что мы что-то скрываем.
— Мы и скрываем.
Она повернулась к нему.
— Что именно?
Он улыбнулся.
— То, что делаем всё правильно, но не по его правилам.
Она тихо рассмеялась.
— Это самая опасная форма правды.
— Именно.
Он наклонился и коснулся губами её виска.
Лёгкий, короткий поцелуй.
Как знак.
Не как вопрос.
Она закрыла глаза на секунду.
— У нас дети, — сказала она тихо.
— У нас всегда дети.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
Он не убрал руку.
И она не убрала.
За три года они научились не убегать от этого.
Не прятаться.
Не делать вид, что это случайность.
Любовь не стала тише.
Она стала глубже.
Спокойнее.
Как дом, который выдержал бурю.
— Миссис Дайер!
Голос был новый.
Неуверенный.
Амелия сразу обернулась.
У ворот стояла женщина.
Молодая.
Но не девочка.
С ребёнком на руках.
Платье чистое, но старое. Шаль аккуратно уложена. Лицо напряжённое, но не потерянное.
— Подходите, — сказала Амелия.
Женщина сделала шаг.
Потом второй.
Смотрела прямо.
— Мне сказали… что здесь… помогают.
Амелия подошла ближе.
Смотрела.
С ног до головы.
Как всегда.
Руки — ухоженные.
Глаза — живые.
Страх есть.
Но не отчаяние.
— Как вас зовут?
— Мэри.
— Хорошо, Мэри.
Она протянула руку к ребёнку.
Осторожно.
— Вы хотите оставить?
Женщина замерла.
Пауза.
Долгая.
— Я… не знаю…
Амелия кивнула.
— Значит, не хотите.
Женщина резко подняла взгляд.
— Но…
— Значит, будем разбираться.
Пауза.
И вот тут…
Амелия краем глаза заметила движение.
У ворот.
Тёмный экипаж.
Сдержанный.
Без гербов.
Без лишнего блеска.
Дверца приоткрылась.
И на секунду показалась фигура в тёмном.
Женская.
Вуаль.
Леди Беатрис.
Она не вышла.
Не подошла.
Просто посмотрела.
На женщину.
На ребёнка.
На Амелию.
И в этом взгляде было всё:
и боль, которая никуда не делась
и решение, которое стало её жизнью
и участие, которое не требовало слов
Амелия чуть кивнула.
Едва заметно.
Беатрис ответила тем же.
И экипаж тронулся.
Как всегда.
Инкогнито.
Но уже не чужая.
В доме было шумно.
Не хаотично — живо.
Мэгги сидела за столом и писала.
— «Мэри, двадцать три года, ребёнок…» — бормотала она. — Как назовём?
— Сначала спросим мать, — сказала Анна.
— Я спрашиваю!
— Ты записываешь.
— Я делаю всё сразу!
— Именно поэтому половина твоих записей требует расшифровки.
Марта громко поставила кастрюлю.
— Если вы там закончите философствовать, кто-нибудь будет есть или я зря готовлю?!
— Будем! — крикнула Эмма.
— Тогда работайте быстрее!
Софи прошла мимо.
С Лили.
Девочка уже не была той слабой, почти исчезающей тенью.
Живая.
С ясными глазами.
С упрямым характером.
— Мама, смотри! — сказала она, показывая что-то в руках.
— Я смотрю, — тихо ответила Софи, и в её голосе было столько спокойной любви, что Амелия на секунду остановилась.
Сара сидела у окна.
С ребёнком.
И рассказывала что-то Мэри.
Смеясь.
Смущаясь.
Живя.
Амелия обвела взглядом всё это.
И вдруг почувствовала…
Не усталость.
Не напряжение.
Гордость.
Тихую.
Глубокую.
— Ты снова считаешь, — сказал Рейвенор рядом.
— Да.
— И что?
Она посмотрела на него.
— Хватает.
Он улыбнулся.
— Тогда, может быть, ты позволишь себе…
— Нет.
— Попробовать договорить.
Она вздохнула.
— Хорошо.
Пауза.
— Может быть, я позволю себе немного пожить.
Он не ответил.
Просто взял её за руку.
И этого было достаточно.
Вечером, когда дом немного затих, когда дети уснули, когда Марта, наконец, признала, что «сегодня можно не ругаться до утра», Амелия вышла во двор.
Небо было чистым.
Редко для этого города.
Звёзды — слабые, но видимые.
Камни под ногами — сухие.
Лаванда тихо пахла.