Двух моряков больше не было с ними. О них не говорили вслух слишком часто, но в ночных вахтах кто-то всё же вспоминал их имена, как будто проверяя, что они не исчезли окончательно. На месте, где обычно спали погибшие, долго оставались свернутые тюки. Никто не решался разобрать их сразу. И всякий раз, когда кто-то проходил мимо, взгляд задерживался ненадолго, словно там ещё оставалось дыхание.
Но жизнь на корабле требовала своего. Канаты скрипели, паруса ждали ветра, кормовые снасти нуждались в осмотре, и это не давало слишком долго замыкаться в скорби. Даже в самые тяжёлые минуты люди на море знают: если опустить руки, стихия напомнит о себе ещё жестче.
И тут в команде появилось неожиданное отвлечение. Попугай, каким-то образом затесавшийся в грузовую сетку, стал неофициальным талисманом. Его нашли возле ящиков с вяленой рыбой, и с того дня он не давал покоя ни кокам, ни дневному дозору, ни сторожам ночных смен.
– Кто пустил его в каюту?
– Он сам зашёл!
– Он только что назвал меня идиотом.
– Это ты его научил.
Смех возвращался вместе с этой птицей. Он звучал неуверенно, но был настоящим. Капитан ничего не сказал в тот вечер, когда шум дошёл и до его ушей. Однако на следующий день попугай сидел на перекладине в капитанской рубке и комментировал все манёвры с профессиональной язвительностью. Казалось, он нарочно перебивал команды и повторял их с гротескной важностью.
Команда смеялась, и в этом смехе слышалась попытка разогнать тяжёлые мысли. Но когда попугай замолкал и снова приходила тишина, возвращалась главная задача. Вахтенные снова смотрели на море, офицеры сверялись с картами и зарисовками берегов, записывали в журнал короткие строки:
День сто шестьдесят шестой.
Сегодня ветер держался верным. Сравнение с предыдущими наблюдениями показывает расхождение. Возможно, ошибка в старых записях.
И в этих строчках чувствовалось другое напряжение, которое не позволило команде расслабиться полностью.
Смерть оставила след, но корабль продолжал идти, и вместе с ним шли те, кто остался. Теперь каждый шаг по палубе был чуть тяжелее, каждый взгляд к горизонту чуть серьёзнее.
Вечером, когда солнце садилось за воду, несколько матросов сидели на корме. Они не говорили прямо о погибших, но кто-то осторожно сказал, что, может быть, те двое теперь смотрят на корабль с неба и ведут его сквозь опасности. Никто не возразил. А попугай в этот момент выкрикнул какую-то нелепицу, и люди засмеялись так, будто боялись остановиться, иначе молчание станет слишком громким.
Так трагедия и комедия жили рядом. Одна напоминала о цене пути, другая давала силы идти дальше. И в этом странном равновесии продолжалось плавание.
Сайд сидел на брезентовом мешке у борта, уставившись в карту и берег одновременно. Волны мягко перекатывались, солнце клонилось к закату, очертания залива всё ещё не совпадали. Как будто сама земля не хотела открывать им верный путь.
Он прищурился, снова сверил линии. Нарисованный поворот берега должен был начаться полдня назад. Вместо этого их всё ещё сопровождала прямая, как натянутая нить, линия берега.
- Не сходится? - Дирен подошел с журналом.
Сайд кивнул:
- Его схема… она слишком общая. Чем дальше плывём, тем хуже совпадает.
- Может, она и не должна была совпадать, - пожал плечами Дирен. - Он, скорее всего, рисовал не карту, а память. Как бы это ни странно звучало от меня, Дэн не был богом.
Сайд провёл новый контур - медленно, аккуратно.
- Мне кажется, чем дальше от экватора, тем сильнее у него сжимались расстояния.
- Почему?
- Не знаю. Может, он просто плохо представлял себе южные земли. Или… так ложились его линии. Как будто он пытался всё уместить на одном листе.
- А мы теперь пытаемся плыть по этому листу, - сказал Дирен. - Но на нём нет масштаба. Только направление.
Сайд почувствовал, как неприятно холодеет спина — словно они двигались вперёд не по морю, а по пустоте, в которой можно легко потеряться.
Паруса тихо хлопали в ровном ветре. Берег за кормой начал расплываться в дымке.