И никто не знал, сколько ещё впереди таких вздохов.
Проход занял почти четыре часа. Каждый изгиб был как решение вслепую. Каждый поворот — на грани риска. Корабль крался меж глыб, обдирая плечами такелажа туман, будто тот сам пытался держать их. Багры скрипели по ледяным стенам, иногда звенели, срывая искры инея. Ворест отдавал команды коротко, без лишних слов. Его голос звучал как сталь, сжатая до предела.
Когда казалось, что последний айсберг остался за кормой, туман начал рассеиваться. Моряки позволили себе перевести дух. Но облегчения не было. Никто не закричал, не улыбнулся. Они только стояли, слушая собственное дыхание, сбитое, вязкое. Ворест оглянулся впервые за всё время и тихо сказал:
— Больше мы туда не вернёмся.
И только тогда корабль, будто услышав слова капитана, дрогнул. Лёгкий удар снизу, едва ощутимый, словно что-то царапнуло днище. Никто не обратил внимания. Все были на палубе, с баграми, следили за льдом. Удар показался пустяком. Но под водой, невидимый в темноте, от айсберга уходил острый край. Он полоснул по килю и оставил в дереве рану.
Течь заметили не сразу. Корабль сел чуть ниже, чем должен. Ворест нахмурился, провёл ладонью по борту, глядя на линию воды. Его взгляд стал жёстче. Он приказал проверить трюм. И тогда матросы, спустившиеся вниз, закричали: там плескалась вода. Не тонкая струйка, а целая чаша. За короткое время её набралось слишком много.
На палубе все услышали крик. Полкоманды рвануло вниз. Началась борьба — не с ветром, не с айсбергами, а с самой водой. Одни кинулись конопатить течь паклей, мхом и смолой, другие цепочкой стали вычерпывать воду вёдрами. Скрипели помпы, плескалась морская тяжесть, и казалось, что океан уже дышит внутри корабля, пробрался к сердцу.
Туман над палубой не рассеялся. Он висел неподвижно, словно сам слушал, выживут ли они. Каждый новый черпок вёдра был как вздох, каждый удар молотка по пакле — как удар сердца. Никто не говорил лишних слов. Только команды, только крики, только стук воды в бадью.
— Держим, держим! — кричал Тор, вытаскивая ведро за ведром.
— Ещё смолы! — глухо отзывался снизу Грель.
Их руки скользили, их дыхание сбивалось. Тёмная вода всё прибывала, словно хотела перехватить ритм команды, подчинить его себе.
Но корабль выстоял. Течь удалось приглушить, вода уходила не так быстро, как набиралась, но они уже умели её брать числом и упорством. Через час у них получилось остановить рост беды. В трюме оставалось тяжёлое дыхание океана, но оно не росло, не поднималось выше.
Когда ледяные громады наконец отступили, началась самая тонкая часть пути. Пролив лежал между камнями и миражами, то расширяясь, то сужаясь, словно сам решал, стоит ли впускать их дальше. С берега тянуло зеленью и дымом, запахами, о которых никто не решался говорить вслух. Утёсы поднимались навстречу, как плечи древних зверей. Туман возвращался клочьями, прячась между скалами, запутывая линии течения.
Ворест стоял на шканцах, глаза в узкую щель, руки на поручне. Он не отдавал приказов вслух, а только кивал. Каждое движение паруса было как шахматный ход. Каждая веха на карте — как предположение.
Сайд сверял их схему с очертаниями пролива и шептал, едва касаясь бумаги лбом:
— Это узкое горло. И всё же сквозь него проходит целый мир.
Дирен поднял голову и сказал:
— Может, это не он сжался. А мы стали больше. Или смелее.
Скорость падала. Течение сопротивлялось, подныривало под киль, словно пыталось сбить их с пути. Лёгкий крен держался даже на ровной воде. Корабль как будто сам затаил дыхание, стараясь не вспугнуть своё прохождение.
Иногда с утёсов доносились крики птиц, но звучало это так, будто кто-то звал по именам тех, кто шёл на борту. Матросы вздрагивали, но молчали.
Ночью тьма в проливе была гуще, чем в открытом море. Паруса едва различались от неба. Только звёзды держали их, будто обещали, что впереди ещё есть дорога. Но и они светили слишком ярко, словно предупреждали: это граница, за которой открытая даль.
На третью ночь они вышли к южному краю пролива. Там не было ни утёсов, ни зелени. Только ровная линия воды и надломленный горизонт.
Дирен записал:
День двести шестьдесят днвятый.
Мы прошли между зубов, не будучи съеденными. Не потому что были осторожны. А потому что были нужны.
Островок у выхода из пролива оказался едва заметной полоской камня, вечно омываемой волной. Но капитан Ворест не решился идти дальше: с трещиной в борту Тихий океан был равносилен гибели.
«Тень» встала на якорь в узкой бухточке, где скалы хоть немного прикрывали от ветра. На берегу развели костры из коряг и выброшенных морем стволов. Смастерили заплаты из досок и смолы. Но главную работу предстояло сделать под водой.