Когда стало понятно, что болезнь угрожает не просто срокам экспедиции, а самой экспедиции как таковой, капитан приказал бросить якорь в небольшой зеленой бухте. На берегу разбили лагерь. Возможно людям поможет твердая земля под ногами. Но надежд на это было не много. Он приказал Селаю отставить все дела, кроме поиска решения этой проблемы.
Болезнь эта уже была известна. Её описали после экспедиции вокруг Южных берегов Африки - первой большой попытки пройти далеко в океан, почти за пределы карты. Там её назвали красной ломкой за мясной цвет дёсен и за то, как она крошит тело изнутри. Сначала думали, что виноват солёный воздух, потом, что сырые трюмы. Ни один знахарь не назвал причины точно.
Но один из тех, кто вернулся с той экспедиции, записал странность: легче переносили болезнь те, кто на стоянках ел много дикорастущих плодов, особенно тёмных, терпких на вкус. С тех пор в наставлениях писали: «Ищи лес, когда можешь. Ешь всё, что растёт». Но что именно помогало, никто не знал. Запись осталась как догадка, а не как знание.
Селай наткнулся на неё, когда уже начались первые жертвы. Он не верил в мифы, но проверял всё. Он стал наблюдать за местными животными - чем они питаются, что поедают в сезон жары. Если животные едят, значит уж точно не ядовито. Потом начал собирать дикорастущие плоды с разных кустов, каждый раз пробуя их на себе. Несколько отверг сразу: горечь, рвота, онемение языка. Другие вызывали тепло, лёгкость. Он завёл простой дневник без чернил, на куске коры, отмечал, какие ягоды ел в какой день и как менялось самочувствие. Через три-четыре дня одна из проб принесла облегчение. Он повторил, эффект усилился. Тогда принёс эти плоды команде, показал, как очищать, как жевать. Сперва с недоверием. Потом с болью, но с надеждой: челюсти отказывались работать, десны ныли, но глотали, как лекарство. Неделя, и болезнь стала отступать. Тела начали меняться: меньше крови, меньше лома, меньше страха.
Так грубая догадка стала правилом. И в этом, как всегда, не было чуда. Было терпение, осторожность и случай - всё, из чего делается знание.
Первые изменения пришли незаметно. Один из юнцов, самый хилый, с черными трещинами у губ, наутро смог сам подняться и дойти до ручья. Никто не сказал ничего вслух, но когда он вернулся с пригоршней воды и улыбкой, неловкой, слабой, его встретили молчанием. Слишком хрупкой казалась надежда, чтобы её назвать.
Селай продолжал раздавать плоды. Он подсказывал, сколько жевать, как держать во рту, не глотать сразу. Кто-то плевался, кто-то ругался, но ели. Даже капитан, когда Селай молча протянул ему очередную горсть, не стал спорить. Просто закрыл глаза и начал жевать.
На третий день стали легче подниматься руки. На четвёртый вернулся аппетит. Начали шутить. Сначала тихо, сухо, словно проверяя, не накажет ли их болезнь за смех. Потом громче. Один из матросов, теряя равновесие, сел прямо в бурьян и сообщил, что теперь его можно носить, как флаг - только держите за штаны. Смех был с хрипами, но был.
Они стали выходить дальше от лагеря - к холмам, к вырубкам. И даже к побережью. Плечи расправлялись. В походке появлялась пружина. Голоса стали живыми.
Кто-то сказал: «Похоже, мы снова в живых». Другой добавил: «Нет, просто вспомнили, что были ими всё это время».
Селай почти не участвовал в разговорах. Он ходил вдоль стоянки, проверял запас плодов, вёл записи на той же коре. Его всё чаще звали «Учёный», но он не отвечал. Только один раз, когда старший штурман спросил - «Ты знал, что это сработает?» - он ответил:
- Нет. Я просто хотел, чтобы мы дожили до ответа.
Когда они наконец снова начали смеяться, пусть и не в полный голос, это случилось из‑за карты.
Меран долго чертил новые очертания побережья: руки дрожали после болезни, линии шли кривыми. Один из матросов, заглянув через плечо, хмыкнул:
- А это что, новая река? Или ты пролил суп?
Меран посмотрел и замер. На карте действительно было пятно. Солёное, с разводами. Кто‑то положил сверху кусок сушёной рыбы, и она потекла. На месте Дэновой схемы - жирное пятно с запахом океана.
Арум чуть не задохнулся от смеха:
- Так вот как истина проступает сквозь догмы! Сначала - солью!
Смеялись все. Даже кормчий. Даже те, кто ещё не окреп. Смех шёл медленно, будто раскачивался на волнах, но был живым. Они выжили. И карта, пусть теперь и с запахом рыбы, всё ещё указывала путь.
На рассвете они снова вышли в море.
Ветра были ровные, течение благоприятное. Юго-восточное побережье материка медленно исчезало за кормой, впереди открывался безбрежный простор. Но, прежде чем погрузиться в глухую тишину океана, капитан приказал свернуть к большому острову, заметному издалека. Он был одинок, зелёный, словно мираж среди воды. Возможно, это была последняя крупная суша на всём этом отрезке пути.