В тот же день всех уцелевших погрузили на борт. Женщины не сопротивлялись. Дети, ещё не понимая, что произошло, держались за руки, и их глаза были широко раскрыты от ужаса. Мужчины шли сгорбившись, словно тени самих себя. Их жизнь теперь принадлежала кораблю.
Пламя поднялось высоко в ночное небо, вырывая из тьмы силуэты рухнувших строений. Никто не произнёс ни слова — только треск огня и шорох ветра заполняли мёртвую тишину. Казалось, что сама земля скорбит по погибшим. Люди «Кома» стояли плечом к плечу, но никто не решался встретиться взглядом: слишком тяжёл был груз того, что они сделали и что ещё предстояло.
Погибших похоронили по аркатскому обряду: тела предавали земле, но рядом всегда клали символ — камень с вырезанным знаком пути, чтобы душа знала, что её дорога продолжается в тех, кто жив. Сжигать павших считалось недопустимым — огонь должен был уничтожать следы, но не память.
Поселение же сожгли целиком, не оставив ни единого уцелевшего строения. Перед тем воины и хронисты обошли каждую хижину, каждую яму, тщательно проверили, не уцелело ли что-то, что могло бы научить местные племена больше, чем положено. Ни обломков железа, ни обрезков ткани, ни капли масла не должно было остаться — таков был закон.
И только когда последние балки рухнули в пепел, все поняли: от этого места не должно остаться даже памяти. Аркатия не могла позволить, чтобы её знание пустило корни здесь, среди племён, которые должны были идти своим путём, не ускоренным и не искажённым.
На борту «Кома» стояла тишина. Люди собрались на палубе, но никто не находил слов. Смерть капитана легла на их сердца тяжёлым камнем. Эйран был для них больше чем командир. Он был символом пути, того, ради чего они терпели голод, штормы и опасности. Теперь его не стало.
Боцман Меран Лорм был избран новым капитаном. Он стоял перед экипажем, опираясь на поручень, и его лицо оставалось суровым. Он не произнёс вдохновляющих речей. Лишь коротко сказал о долге, о том, что плавание должно продолжаться. Но слова его не согревали. Каждый чувствовал, что отныне они плывут с пустотой в груди.
В ту ночь в журнале Арума появилась запись:
Сегодня мы потеряли капитана Эйрана. Сражение закончилось нашей победой, но сердце наше тяжело. Мы увели с собой тех, кто ещё дышит. Поселение сожжено. Долг выполнен. Но что мы оставили в себе — не знаю.
Сомнения повисли над экипажем, словно туман. Они знали, что поступили так, как должны были, что иначе им грозила опасность. Но каждый задавал себе один и тот же вопрос: не потеряли ли они вместе с капитаном часть своей человечности.
Этот день остался в памяти как одна из самых тёмных страниц плавания. Они называли его между собой маленькой гражданской войной, потому что враг был слишком похож на них самих.
Корабль «Ком» после всех бурь и кровавых испытаний, после гибели капитана Эйрана и сожжённого поселения, медленно и верно добрался до аркатских берегов Срединного моря. Паруса, когда-то гордо белые, теперь были выцветшими и заплатанными, мачты покрылись солёными коростами, корпус носил на себе шрамы штормов и схваток, но корабль всё же выдержал. Он вёл домой тех, кто пережил слишком многое, и нес вместе с ними груз их решений и потерь. Плавание длилось долгих тридцать два месяца, почти три года, и за это время в Аркате уже начинали всерьез подумывать о новой экспедиции, более многочисленной и лучше подготовленной, чтобы обогнуть весь мир и не дать затеряться судьбе «Кома». Но гонцы с запада опередили их тревоги. Они привезли вести о парусах, замеченных у дальних поселений, и теперь весь Аркат ждал возвращения корабля, который уже считали погибшим.
Когда на горизонте показалась бухта Ильери, сердца сжались. Город встретил их рассветом и тревожным колыханием флагов. Ещё до того, как корабль вошёл в гавань, весть о возвращении разлетелась по улицам. К пристани стекались люди, со знаменами, с барабанами, с учениками школ, с детьми, с табличками, где были начертаны имена ушедших в далёкий поход. Гул толпы разносился по берегу и казался не радостным, а каким-то надрывным, будто сам город не знал, радоваться ли, или оплакивать.
На палубе стояли выстроившиеся в ряд моряки. Их мундиры были обветшалы, кое-где залатаны грубой нитью, но держались они прямо, и в их облике всё равно оставалась гордая строгость. Лица загорелые, усталые, иссечённые ветрами и временем, но теперь они смотрели вперёд. Среди них виднелись и новые — четверо бывших выживших, тех, кто долгие годы жил вне закона Арката, а теперь вернулся, неся на плечах двойное бремя.