Первым сошёл на деревянный настил боцман, теперь уже капитан, Меран Лорм. Он ступил твёрдо, сдержанно, хотя в глубине глаз его было видно, что тень недавних событий не отпускает. Толпа приветствовала его, но он не улыбался, лишь слегка кивнул в ответ, сохраняя ту сдержанность, которая теперь от него требовалась. За ним последовали несколько моряков и спасённых мужчин. Их лица были чужими, заросшими, обветренными. Только одежда, выданная на борту, да походка морских людей позволяла признать в них своих.
В числе последних появился Арум с кожаными папками, перевязанными ремешком. Он держал их как священные реликвии, и в его движениях чувствовалась особая сосредоточенность. Кто-то выкрикнул его имя из толпы, и тогда суровое лицо Арума чуть смягчилось. Он едва заметно улыбнулся, словно позволил себе маленькую слабость.
Особенно заметен был Ирен, бывший рулевой из числа спасённых. В день высадки он нервничал так, что это бросалось в глаза каждому. Он то дёргал воротник рубахи, то смотрел на берег, нахмурив брови, то снова отводил взгляд и пытался укрыться за спинами других.
— Чего ты так мятёшься? — тихо спросил его один из моряков.
— Да вот думаю… как теперь быть, — ответил Ирен, почесав щёку. — Я ведь думал, что нас никогда не найдут. А тут, выходит, здравствуй, родной дом. И, может быть, и жена моя пришла встречать. Настоящая.
— А у тебя их, прости, сколько? — усмехнулся сосед.
— Ну… — Ирен понизил голос. — Там, в лагере… я жил с одной. Местной. Ну… почти человек. Но добрая. У нас ребёнок.
Его слова встретили тяжёлым молчанием. Потом кто-то из молодых хмыкнул, пробормотал с усмешкой:
— Скажи, что тебя силой угнали. В жёны. Что сбежал, вырвался, и теперь верен как никогда.
Другой шутливо добавил:
— Или скажи, что был на секретном задании.
Ирен попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. Он покачал головой и произнёс с натянутой серьёзностью:
— Скажу, что был верен… по мере разумного. Выживание ведь требует многого.
В этот момент рядом проходил Меран. Его взгляд упал на Ирена. Взгляд был тяжёлым, лишённым насмешки, скорее строгим, как приговор. Ирен вытянулся, замолк.
Толпа на берегу махала руками, кто-то высоко поднимал красный платок. Ирен вгляделся и побледнел.
— Всё, пропал я, — прошептал он, будто самому себе. — Хотя, может, они договорятся…
Он шагнул на берег. Шаг был тяжёлым, как шаг на эшафот.
И весь «Ком» вместе с ним вышел из моря — измученный, ослабленный, но всё же вернувшийся домой, несущий на себе память о пути, который уже навсегда останется в их сердцах и в истории Арката.
Арум сделал последнюю запись в бортовой журнал перед тем, как окончательно закрыл его:
Плавание завершено. Мы обошли землю и доказали её целостность. Карты уточнены, новые берега описаны, многие тайны океана открыты. Мы встретили чужие племена, видели разумных людей вне Аркатии и принесли домой свидетельства того, что человечество должно оставаться единым. Мы потеряли многих, но сохранили путь. Теперь Аркатии ясно: её судьба — вся планета.
Глава 6. Внутренний шторм
Волны тянулись бесконечной серой поступью. На западе мелькали отрезки берега, за которыми скрывался материк, ещё не нанесённый ни на одну карту. Песчаные дюны сменялись каменными грядами, порой тянулись низкие леса, в которых дымились огоньки.
Капитан Ворест стоял на носу, вглядываясь в линию горизонта. Запах соли и сырости въелся в кожу. Время давно потеряло привычный счёт. По записям судового журнала выходило, что плавание длилось почти три года. Три года без женщин, без привычных городских голосов, без улыбки, которая напоминала бы о доме. Только ветер, море и редкие берега, где никогда не ступала аркатская нога.
Вахтенные переговаривались вполголоса. Голоса звучали хрипло, безжизненно. Члены экипажа исхудали. Лица покрылись грубой щетиной, плечи осунулись. Даже в шутках, которых становилось всё меньше, слышался привкус усталости.
С борта наблюдали странные существа. Невысокие, с широкими лицами и длинными руками. Они жгли костры и ходили вокруг них, шумно переговариваясь. Среди них виднелись женщины с длинными волосами, спутанными ветром. Они сидели у костров и кормили детей. Всё это казалось настолько близким, что в груди у многих матросов возникала невыносимая тоска.
Сидевший у штурвала старший матрос шепнул Сайду:
— Видишь, у них есть всё, что нам давно недоступно. Живое, тёплое.
Тот только глухо хмыкнул, будто боялся продолжать разговор.
Когда корабли проходили особенно близко к берегу, некоторые матросы не сводили глаз с фигур у костров. В их взгляде сквозило не только желание, но и страх. Слишком долгим было воздержание, слишком мучительным. Оно стало разъедать дисциплину, как ржавчина железо.