Ферел, младший офицер, смотрел на всё это со скрытой ухмылкой. Его глаза горели, но не жадностью. Скорее расчетом. Он хорошо понимал, что команда держится только на капитанской воле. И что достаточно малейшего толчка, чтобы подспудное недовольство прорвалось наружу.
— Забавно, — бросил он негромко, будто в пустоту. — Мы идём мимо живых женщин, а капитан смотрит на них так же, как на скалы или облака. Ни жарче, ни холоднее.
Сайд слышал, но промолчал. На борту уже все знали: слова Ферела всегда приправлены ядом. Он умел задевать самое болезненное.
Запись в журнале Дирена, сделанная лично капитаном, гласила:
Сегодня вновь наблюдали племена местных гоминид. Женщины и дети у костров. Контакт категорически запрещён. Цель нашего плавания не в этом. Капитан Ворест.
Эта строка, переписанная рукой капитана, звучала как приговор. Для одних означала долгожданное подтверждение порядка. Для других была тяжкой пыткой.
Однажды вечером Ферел не выдержал и позволил себе язвительное замечание в присутствии офицеров.
— Мы идём вдоль этих берегов словно слепые. Видим то, чего нет дома, но делаем вид, что ничего не существует. Разве мы клялись быть камнями, а не людьми?
Капитан Ворест поднял на него холодный взгляд.
— Мы клялись исследовать и вернуться. Но не разрушить то, что сами ищем. Здесь чужой мир. Мы не имеем права вмешиваться.
— А если команда решит иначе? — тихо бросил Ферел, будто в сторону.
Слова повисли в воздухе. Офицеры переглянулись, но возразить никто не решился. Капитан резко повернулся и ушёл к корме, оставив напряжение тянуться за собой, словно длинный след.
Ночью над палубой воцарилась гнетущая тишина. Даже привычный гул волн казался тише. Матросы ворочались на койках, одни сжимали зубы, другие бессильно закрывали глаза. Желание и страх переплелись в единый клубок.
Ферел, лёжа в темноте, улыбался самому себе. Он знал: буря уже близко. Её предвестие витало в воздухе, и капитанский запрет был лишь хрупкой перегородкой, готовой треснуть при первом ударе.
Вечер опускался медленно, и в тишине между ударами волн слышались редкие голоса. На корме собрались матросы, сперва шёпотом, потом чуть громче. Никто не хотел поднимать эту тему открыто, но все уже знали, о чём пойдёт речь.
— Ты видел? — произнёс один, глядя на берег, где за дымком костра мелькали тени. — Женщины. Настоящие.
— Видел, — отозвался второй. — И не только я. Все видели. Мы идём по этим водам третий год. Третий год без смеха, без ласки. Сколько можно?
Собравшиеся замолчали. В словах звучала не жалоба, а усталость, почти слом. Никто не решался продолжить, но недовольство висело в воздухе, густое, как тропическая жара.
Ферел стоял чуть поодаль. Лицо его было тёмным, глаза горели в тени. Он сделал шаг вперёд, и в голосе его прозвучала язвительная усмешка.
— Запрет, запрет… Всегда один ответ. А кто этот запрет придумал? Капитан. Один человек решил за нас всех, будто мы мальчишки на привязи.
— Осторожней, — пробормотал кто-то. — Не хватало ещё, чтоб услышали.
Но Ферел будто не слышал. Он говорил негромко, но так, чтобы слова проникали в уши каждому.
— Мы идём по морям, словно пленники. На берегу люди, у них есть еда, у них есть женщины. А мы глотаем сухари и гниём от тоски. Кто-нибудь спросил нас, хотим ли мы этого?
В толпе прошёл глухой ропот. Никто не поддержал открыто, но и возражений не прозвучало. Каждый понимал, что Ферел высказывает то, что многие думают, но не решаются сказать.
Разговор прервал шаги. На палубу поднялся капитан Ворест. Его походка была спокойной, но взгляд жёстким, как сталь. Тишина упала мгновенно, только ветер бил паруса.
— Что за разговоры? — спросил он. — У нас есть правила. Я сказал ясно: никаких контактов.
Ферел шагнул вперёд. Голос его дрогнул, но он не замолчал.
— Скажи, капитан, почему? Мы три года в пути. Мы видим, что там, на берегу, нет врагов. Они слабее нас. У них есть женщины. Что мешает нам хотя бы приблизиться?
— Достаточно, — оборвал Ворест.
— Нет, не достаточно, — резко бросил Ферел. — Ты держишь нас в цепях. Ты думаешь, что мы железные? Но мы тоже люди. У нас есть кровь, у нас есть плоть. И ты не можешь вечно закрывать глаза на то, чего мы хотим.
На палубе воцарилась тяжёлая тишина. Каждый чувствовал, что эти слова нельзя уже отозвать.