Ворест, словно желая смягчить паузу, добавил:
— Мы не упоминали вестей о трудностях, которые случались в пути. Это будет изложено в хрониках. Сегодня же главное — донести суть. Человек может обойти землю, и она одна, общая.
Зал встретил его слова вновь молчанием. Это молчание не было холодным. В нем слышалось признание величия совершенного. Люди осознавали, что стояли на пороге нового понимания.
Советник-старший вновь поднялся.
— Вы вернулись. И вы подтвердили, что слова Дэна не были мечтой, но знанием. Мы примем ваши записи, чтобы потомки видели и понимали.
Тогда Дирен снова поклонился и произнес негромко:
— Все, что мы пережили, мы сохраним в строках. Пусть они будут прочитаны не только нами, но и теми, кто придет после.
С этими словами в зале вновь установилась тишина. Никто не спешил разойтись. Каждый ощущал, что стал свидетелем начала иной эпохи.
Все приготовились слушать отчеты капитанов.
Зал Совета был наполнен светом и гулом множества голосов, но с первыми словами капитана Вореста всё стихло. Он стоял перед собравшимися уверенно, плечи его были прямы, голос звучал ровно, будто всё испытанное в плавании было лишь рядовым делом. Он говорил о ветрах и бурях, о том, как океан не раз пытался поглотить корабль, о том, как люди, не жалея себя, вставали к снастям и держали курс. В его словах не было лишних красок, не было подробностей о том, что осталось за бортом их возвращения. Он словно намеренно обтёсывал каждый эпизод, превращая его в ровный камень, из которых и сложился его отчёт. Всё звучало сдержанно, но в этой сдержанности ощущался героизм. Слушатели видели перед собой человека, который прошёл круг земли и вернулся с кораблём, пусть и покалеченным, но живым.
Ворест упомянул встречу с гигантским китом, когда Тень, словно игрушка, была отброшена могучим ударом хвоста. Несколько матросов не удержались и палм в пучину. Их пытались спасти, бросали канаты и кричали в штормовую тьму, но море взяло двоих. Имена погибших не прозвучали, но тень этой потери легла на весь зал.
Он говорил о ледяных широтах, где холодный ветер пронизывал до костей, а айсберги подступали так близко, что мачты гулко отзывались от их дыхания. Ледяные глыбы смыкались вокруг, и казалось, что сама стихия решила поглотить Тень. Корабль дрожал, доски трещали, и лишь мужество команды позволило пройти сквозь ледяной коридор.
Ворест не умолчал и о том, как судно село на мель в одном из прибрежных мелководий. Тяжёлое, словно прилипшее к дну, оно не желало сдвигаться. Тогда моряки работали до изнеможения: разгружали трюмы, перетягивали снасти, кричали, толкали шестами, и когда всё казалось потерянным, новый прилив поднял корпус. Корабль, вздохнув, словно ожил и пошёл дальше. Для Вореста это было доказательством стойкости, хотя многие знали, что в ту ночь каждый моряк думал о своей последней молитве.
Он упомянул и болезнь, что внезапно разгорелась в трюмах, разъедая силы. Люди падали с жаром, хрипели во сне, и за короткое время пять душ были преданы морю. Ворест сказал об этом так, будто речь шла о естественной плате, положенной любому походу. Ни жалобы, ни горечи — лишь факт, что моря забирают тех, кого выбирают.
И всё же его отчёт звучал как песнь мужества. Ни тени сомнений, ни признака слабости. Он говорил, будто это не бедствия, а испытания, которые достойно выдержала команда. И в этой уверенной простоте его речи чувствовалась твёрдость человека, для которого даже гибель и страдание стали частью общего пути, не более чем следами на карте мира.
Хронисты делали пометки, члены Совета слушали внимательно, а народ на улицах праздновал. Никто не знал, что скрыто между строк, и потому история Вореста стала выглядеть ещё величественнее, чем могла бы быть в своей полной правде.
Хронист Дирен добавил несколько строк, читая по своим записям. Его голос дрожал, но он держался стойко.
Море разрывалось ветром. Мы теряли снасти и паруса, теряли силы, но не веру. Штормы сменялись безветрием, болезни косили людей, и казалось, сама земля скрывается от нас за линией горизонта. Но мы шли. И если бы силы оставили всех, то осталась бы сама вера, что путь возможен, что его можно пройти.
С этими словами он закрыл книгу и отошёл в сторону.
Теперь слово взял Меран. Его речь была иной. Он говорил более подробно, и голос его был спокойнее, чем у Вореста, но за ним чувствовался вес прожитого. Он описывал каждый отрезок пути: проливы и заливы, берега, где они находили странные растения, и воды, где ловили невиданных рыб. Говорил о землях, куда никогда прежде не ступала нога аркатца, и о людях, которых они встретили, о том, как учились понимать их жесты и слова. В его рассказе было меньше героического, но больше живого.